Речной Князь 6 (СИ), стр. 27

Гудим поглядел на меня. Огонь ходил по его бороде рыжими пятнами.

— Осмолову заставу ты пожёг, — сказал он наконец. — Эту — за вечер взял, одним громом. Мужики вон про тебя уже брешут такое, что и я не поверю… — Он вздохнул всей грудью. — Ладно. Была не была. Только уговор, Кормчий. Ежели что — ты моих не бросишь. Замошье, Ольховку, всех. Мы теперь, выходит, твои.

Вот оно. Само пришло, и раньше, чем я рассчитывал.

— Не брошу. Слово. И оружие кое-какое тебе оставим, чтобы не с дрекольем если что.

Я протянул руку, и он сгрёб её своей лапищей — у меня хрустнуло до локтя.

— Гух, — сказал Гудим удовлетворённо. — Ну, стало быть, принимаю хозяйство. — Он поднялся, расправился во весь свой рост и рявкнул на весь берег, да так, что у костров присели: — ХОМУТ! Поди сюда, служба! Да не трясись ты, никто тебя не ест! Принимать будешь!.. Это… — Он обернулся ко мне: — А чего он принимать-то будет, коли всё растащили?

— Тын, — сказал я. — Вышку. И реку.

Утром мы отваливали от мостков. На вышке стоял Хомут и глядел нам вслед, а над тыном, на голом древке, где два дня назад висел Глебов прапор, болталась Гудимова рубаха — за неимением флага. Гудим божился, что к нашему возвращению справит настоящий.

— Чёрный? — пошутил я тогда.

— Знамо, чёрный, — отвечал Гудим. — Какой же ещё.

Глава 12

Караван я почуял раньше, чем увидел.

Три гружёных корпуса шли сверху под вёслами. Сидели они в воде по самые уши — значит товара много. И шли серединой реки, по стрежню, как ходят люди, которым нечего бояться и есть чем заплатить.

— Купец сверху, — сказал я. — Богатый. Три лодьи.

— Откуда… — начал Клещ и осёкся: — А. Ну да.

Вроде привыкли, а всё одно вздрагивают.

Потом караван показался из-за поворота, и я разглядел его глазами. Лодьи были южные: горбатые носы, высокие борта, а на переднем судне над кормой натянули полосатый навес от солнца. Под навесом кто-то сидел. Вдоль бортов стояла охрана в чешуе и острых шеломах. Полтора десятка бойцов стояли на одном переднем судне. Точно южане. У нас половина железа такая же. С Касима покойничка. Земля ему камнем, работорговцу поганому.

А потом они увидели нас.

Ох, что началось.

Вёсла на переднем судне сбились в кашу, и лодья рыскнула. По палубе забегали. Охрана сгрудилась на носу, потом перебежала к правому борту, потом обратно — там никак не могли решить, с какой стороны придёт смерть. Со второй лодьи что-то заорали на первую. Первая заорала в ответ. Полосатый навес заходил ходуном, из-под него выкатился круглый человек в халате, всплеснул рукавами и укатился обратно.

— Богатый, — с удовольствием подтвердил Гнус у борта. — Вон как булькает.

Бежать им было некуда, и это понимали все. Вверх пойдёшь — против течения от нас не уйти. Вниз — это к нам в объятия. К берегу — сам себя на мели запрёшь. Их старший сообразил быстро, поэтому вёсла легли в воду, и караван стал терять ход. Решили стоять.

И тут на переднем судне началось такое, что моя палуба крякнула.

На нос выволокли ковёр и раскатали. На ковёр вынесли блюдо — я глазам не поверил, — и на блюде что-то лежало горкой. Круглый человек в халате встал за блюдом, оправил бороду и сложил руки на животе.

— Это чего у них? — спросил Бес.

— Хлеб-соль, надо думать. По-ихнему. — пробурчал Рыжий.

— Так они нам чего… обед выставили?

— Откуп они выставили, дурья твоя башка, — сказал Кутырь со знанием дела. — Красиво сдаются. С уважением. Учись, пока я жив. Вот так серьёзных людей встречают.

— Клещ, малый ход. Подойдём вежливо. — Я налёг на потесь. — И рогожу с носовой не снимать. Бежать ему некуда, а заикой сделаем.

«Разящий» покатился на сближение. Круглый человек стоял за своим блюдом ровно и кланяться начал сажен за тридцать.

Борта сошлись, и Бес перекинул сходню. «Навь» подваливала ко второй лодье, струг Гнуса заходил к третьей — это мы разобрали ещё на подходе, каждому свой борт.

Купец ждал нас на палубе, за блюдом. Вблизи он оказался немолод. Синий халат лоснился шёлком, и на каждом пальце сидело по перстню. Кланялся он мастерски — вроде бы и низко, но с достоинством. Так кланяются люди, которые поклоном заработали больше, чем иные мечом.

— Мир храбрым воинам! — Говорил он по-нашему чисто, только мягко, и как-то нараспев. — Юсуф зовут меня. Торговый человек, маленький человек! Река большая, Юсуф маленький — зачем большим людям обижать маленького? Вот, — он повёл рукавом на блюдо, — от чистого сердца. За то, что храбрые воины реку стерегут.

На блюде горкой лежали тонкие серебряные монеты с вязью, а поверх серебра купец уложил связку соболей. Мех играл на солнце. За спиной у меня тихо застонал Луня — успел сосчитать.

— Стережём, — согласился я. — Оттого и порядок скажу сразу, чтоб между нами ясно было. Мыта на реке больше нет, Юсуф. Так что серебро своё убери, а соболей… соболей тем более убери, у меня от них вон люди стонут.

Юсуф не убрал. Юсуф склонил голову набок и поглядел на меня, как глядят на монету, когда не поймут — фальшивая или из новой чеканки.

— Не берёшь.

— Не беру.

— Совсем не берёшь. — Он поцокал языком. — Капудан, Юсуф пол жизни по рекам ходит. Юсуфа три раза грабили злые люди, да сгорят их отцы в аду. Юсуфа доили добрые люди — со счёту сбился сколько раз. Но чтобы человек на трёх кораблях сказал Юсуфу «убери серебро»… Такого не было. Что будешь брать, капудан? Говори сразу, не томи старика. Товар?

— Досмотр будем делать.

— А. — Юсуф уронил руки. — Товар.

— Досмотр, Юсуф, это не грабёж. Полон ищем.

Купец замер на полвздоха, а потом его прорвало — он всплеснул рукавами, как гусь крыльями, и перстни зазвенели:

— Рабов⁈ У Юсуфа⁈ Капудан, обидные слова говоришь! Юсуф мехами торгует! Воском! Зерном торгует! Ни одной живой души в трюме, спроси в низовьях, спроси в Устье, вся река знает Юсуфа! Да чтоб мне бороду по волосу выщипали, да чтоб весы мои врали до смерти…

— Весы твои пусть живут. — Я поднял ладонь, и он умолк. — Тебя, Юсуф, никто вором не звал. Порядок один для всех, оттого и цена ему есть. А ты дальше слушай и своим передай. — Я повысил голос, чтобы слышала охрана и гребцы. — Кто повезёт по этой воде живой товар, того вздёрну на его же мачте. Со всеми, кто при деле. Так и передай, кого встретишь: торгуй чем хочешь — но людьми на этой реке не торгуют больше.

Стало тихо. Охрана переглянулась. Седой жилистый старший — он один всё это время не глазел на нас, а глядел только на рогожу — медленно кивнул своим мыслям.

— ЭЙ, НА ПЕРЕДНЕЙ! — гаркнул с воды Волк. «Навь» уже швартовалась у второй лодьи. — ГРЕБЦЫ ВОЛЬНЫЕ, НАЁМНЫЕ! ЖЕЛЕЗА НИ НА КОМ НЕТ! ГЛЯДИМ ТРЮМ!

— Гляди! — Я кивнул своим: — Бес, Рыжий.

Бес с Рыжим ушли вниз, и по палубе застучали крышки. Юсуф стоял со мной рядом и стучал чётками о ладонь. Улыбался он гостеприимно, кланялся при каждом моём взгляде — а чётки стучали часто, вразнобой. Не верил он ни единому моему слову. Ждал, когда кончится представление и начнётся обычное для реки дело. Снизу крикнут «богато живёт!», и товар пойдёт через борт.

— Меха, — доносилось из трюма. — Воск… Кожи… Апчхи!

Рыжий что-то пробурчал.

— Это… это что он? — Чётки застыли.

— Хвалит. Мягкие, говорит.

— А. — Чётки застучали дальше.

— ЗЕРНО-О! — заорали с третьей лодьи. Гнус торчал у правила на своём струге и орал через воду в ладони: — КОРМЧИЙ! РЕБЯТА ГОВОРЯТ, ЗЕРНО ДО КРЫШЕК! МЫШЬ ТОЛЬКО ЕЩЁ НАШЛАСЬ! БРАТЬ МЫШЬ⁈

— Пусть живёт!

— ЧИСТО НА ВТОРОЙ! — подвёл Волк с «Нави».

Бес с Рыжим вылезли из трюма. Бес отряхивал с плеч пыль и жмурился, как кот, которому дали скисшее молоко.

— Чисто, Кормчий. Купец честный. — Он покосился на блюдо и вздохнул. — Аж досадно.

— Уходим. — Я кивнул Юсуфу. — Путь свободен, торговый человек. Про порядок помни и другим скажи.

И пошёл к сходне.

Чётки за спиной смолкли.