Речной Князь 6 (СИ), стр. 21

— Складно рассказываешь, — сказал я. — Прямо как по писаному. А с чего вдруг? Ты ж Глебов человек, хлеб его ел.

— Хлеб. — Сыч произнёс это слово, как выплюнул. — Я, Кормчий, двадцать лет на реке. При Изяславе на Глотке кормилом водил, три года там отстоял. Знаешь, как оно на Глотке заведено? Князья промеж собой уложили: с гружёной лодьи — столько, с плота — столько, всей рекой то уложение знают, и никто сверх не берёт, потому что за Глоткой другой князь стоит и третий, и всем поровну идёт. Порядок. — Он подался вперёд, насколько путы дали. — А этот сел на чужую реку и дерёт с каждого невода. Со смерда! С рыбака сирого! Мы не гридь при нём, Кормчий. Мы — мытари с дубьём. Я по весне нанялся с голодухи, думал — служба как служба. А через месяц гляжу, а у вдовы плотогонской последнюю лодку отписали. Осмол отписал. За недоимку.

Он замолчал и сел прямо.

— Хлеб его я ел, верно. Только тем хлебом, Кормчий, я сыт. Вот аж досюда. — Он ткнул связанными руками себе под горло.

Складно. Ох, складно. Мужик битый, знает, что слушать хотят, и поёт в лад. Может — правда. Может рассказ этот цена шкуре. А скорей всего и то и другое сразу, потому что правда и есть лучшая цена, когда за спиной Бес с ножом.

Только мне его душа и ни к чему. Мне его голова нужна.

— Весть о нас как побежит? — спросил я. — Гонцом посуху?

— Посуху тут не набегаешься, чащоба. Лодкой. — Он кивнул подбородком вверх по реке. — Малый чёлн при каждой заставе для того держат. Наш уйти не успел, сам видал — у мостков стоит. Стало быть, весть понесут те, кого ты отпустишь. Пешие. Это тебе дня три форы, а то и четыре. Босому по берегу ходьба не скорая.

И это посчитал. Раньше меня вслух сказал, подлец. Волк у столба больше не скучал — глядел на Сыча прищурясь. Потом перевёл глаза на меня и еле заметно кивнул.

Крутец, полторы сотни, три лодьи, княжий человек из ближних. Вот где орех. Остальное — скорлупа.

— Всё сказал?

— Всё, Кормчий. Как на духу.

Может, и на духу, а может, поёт, что слушать хотят, — мужик битый, цену словам знает. Только пел он складно, и склад тот с моими глазами сходился. Такое надо оплачивать. Поскупишься — следующий пленный будет молчать до третьего зуба.

— Ну, слушай тогда и ты меня. — Я встал. — Струг твой на мели сидит целый, снять его — полдня работы. Забирай. Команду свою забирай, пожитки — что на струге было, то ваше. И ступайте куда хотите.

Сыч моргнул. Не ждал. Верёвку ждал, босую дорогу — что угодно, только не струг.

— За что ж такая милость, Кормчий?

— Не милость, а плата. Ты мне сведения продал — я купил. — Я поглядел на него сверху. — А куда плыть, подскажу. В Устье иди. Город торговый, а кормчих толковых там скоро будет не хватать.

— Отчего ж?

— Оттого, что Глеба мы на реке кончим. — Сказал я спокойно и широко ему улыбнулся. — Всего. С заставами, с Крутцом, с ближними его людьми. Река станет чистая, по чистой реке купец повалит валом, и каждому нужен будет кормчий, который перекаты знает.

Сыч глядел на меня долго. Потом поклонился, но без холопства.

— Услышал, Кормчий. Одно скажу: ежели вправду кончишь — тебе не кормчие понадобятся. Тебе мытари честные будут нужны, которые уложение знают. — Он усмехнулся в бороду. — Найдёшь меня в Устье.

— Бес, проводи. Пусть струг снимают.

За тыном застава оказалась богаче, чем гляделась с воды.

Лыко с молодняком уже шерстил землянки, и добро росло кучами на утоптанной площадке перед самой большой избой — Осмоловой, понятно, кто ж ещё себе избу срубит, когда прочие в землянках. Я шёл вдоль куч и прикидывал.

Куча первая — железо. Топоры, копья, ножи, десятка полтора шеломов, кольчуги. Брони справные. Глеб своих одевал не скупясь, на чужие-то деньги. Микуле будет работа — перебрать, подогнать, что похуже — в переплавку.

Куча вторая — товар. И вот тут я остановился.

Воск кругами, вязки мехов, соль в рогожах, три бочонка мёда, скатки холста. Целая гора неводов, штук восемь. Смолёные канаты, снасть, кованые скобы. Добро было разное, и по нему читалась вся их служба: это с купца снято, это с рыбака, это с плотогонов. Невода-то рыбацкие кому продавать собирались, головы? Рыбакам же и продавать, соседям обобранных.

— Гляди, Кормчий. — Лыко вынырнул из избы Осмола, довольный, как кот из погреба. — Под лавкой сидел, землёй присыпан.

Короб был окован и заперт, но замок для Лыко никогда не был помехой. Внутри оказалось серебро. Резаны, куны россыпью, обрубки весового, пара перстней, снятых, надо думать, с кого-то вместе с пальцами. Сверху лежала гривна.

За всё время застава настригла с реки гривну с горкой. Я подкинул слиток на ладони и подумал, что арифметика у Глеба складная. Таких застав у него — Сыч говорил — много. Гривна в месяц с каждой, да Крутец жирнее прочих. За лето он этим грабежом дружину и окупает. Река сама платит за свою удавку.

Ну да ничего. Мы это уложение поправим.

— Считай при всех, — сказал я Лыко. — Бес пусть пишет. Доля людям Корча — отдельно и сразу.

— Лесным-то за что? — Лыко хмыкнул. — Они и не стреляли.

— За то, что уговор. — Я поглядел на него, и хмыкать он перестал. — Уговор, Лыко, дороже серебра. Серебро мы ещё возьмём, а слово один раз роняют.

За тыном бабы заставные, сбившись у колодца, глядели на разор молча. Их не трогали, и они уже поняли, что не тронут, — а всё одно глядели волчицами.

Дым от очага так и шёл. Каша их, поди, давно в уголь превратилась.

Волк догнал меня у пролома.

— Струг Сычу — ладно, понял я твой расчёт, — начал он без предисловий. — Слух пойдёт, что Кормчий за правду платит. Дёшево и умно. Но полста рыл ты пешком пускаешь — это как? Осмола — пешком? Он же не смерд. За него, может, выкуп…

— Какой за него выкуп, Волк. Кто его выкупит — Глеб? Глеб за него резаны не даст, у Глеба таких Осмолов пучок на заставу.

— Тогда в расход. — Волк сказал это буднично, как про дрова. — Полсотни врагов отпускать живыми — я такой войны не знаю. Они ж оклемаются и обратно под копьё встанут.

Вот он, боярский счёт. Прямой, как клинок, и такой же короткий.

— Встанут, — согласился я. — Кто дойдёт. А теперь послушай мой счёт, друг. Пойдут они берегом, босые, в исподнем. Мимо кого пойдут?

Волк молчал, глядя на меня.

— Мимо тех пойдут, кого трясли. Мимо рыбаков, у которых вон невода отобрали. Мимо плотогонов битых. — Я кивнул на кучу с неводами. — Народ вдоль берега их в лицо знает, Волк. И кормить их никто не станет, и подвозить не станет, а кое-где и встретят дрекольем. И я к тому дреколью касательства иметь не буду.

Волк глядел на меня, а потом по лицу его поползла усмешка.

— А я-то думал, я тут самый злой. — Он качнул головой. — Резать — это быстро, Кормчий. Резаный отмучился и всё. А ты их казнь на неделю растянул. Да ещё и с позором, да ещё и чужими руками. — Он цокнул языком.

Я пошёл к воротам.

— Строй их всех, кроме команды Сыча. Разувать, железо снимать до исподнего. Осмола — в голову колонны. Пусть ведёт. Он же вроде сотник.

Строили их долго.

Полсотни мужиков разували, раздевали до исподнего,. Куча обуви у ворот росла. Особенно за сапоги им было обидно. Сдавшиеся глядели на эту кучу так, будто с них кожу снимали. Оно почти так и было. Мужик без сапог — голытьба.

Ничего. Походите. Поймёте, каково.

Осмола вывели последним и поставили в голову. Панцирь с него Волк снимал самолично, пряжку за пряжкой, не спеша. Была в той неспешности особая наука. Чешуя ушла в железную кучу, а десятник остался в рубахе до колен. Без чешуи он оказался мужик как мужик: пузо, белые ноги, борода. Вся грозность на пряжках держалась.

— Пойдёшь первым. Ты сотником себя звал — тебе и вести. До жилья вёрст двадцать, к завтрашнему дойдёте. Дорогу знаешь — сам по ней за неводами ездил.

Осмол смотрел на меня и тут до него дошло.

— Ты… — голос сел. — Нарочно нас туда. Мимо их деревень. Босых.