Речной Князь 6 (СИ), стр. 12

Он вдруг спохватился и обернулся ко мне.

— Кормчий. Это ж мне ещё работы дня на три.

— Делай.

— А ты не торопишь?

— Тороплю. И всё равно делай. Я лучше три дня потеряю, чем расчёт.

Щукарь поглядел на меня, и в глазах у него было что-то новое.

— Ты гляди, — сказал он Дубине. — Он про людей думает.

— Он всегда про людей думает, — сказал Дубина. — Он только виду не подаёт, чтоб мы не расслаблялись.

— Работайте, — сказал я и полез с палубы.

— Кормчий! — окликнул Щукарь.

Я обернулся.

Старик стоял на палубе своего переделанного корыта и глядел вокруг — на новый настил, на круги, на щиты.

— Ты понимаешь, что мы с ним сотворили? — спросил он.

— Понимаю.

— Ни хрена ты не понимаешь. Ты не корабел. — Щукарь топнул по настилу. — Это ж не судно больше, Кормчий. Судно — оно чтоб возить. А это… — Он поискал слово. — Это плавучая изба с чертями внутри.

— Крепость, дед, — сказал я. — Это называется крепость.

— Плавучая крепость, — повторил Щукарь. Попробовал на язык и остался доволен. — Вот. Так и буду говорить.

Спускали через три дня, всем Хлыновом.

Учан стоял на слегах носом к воде, и от него до реки было саженей десять пологого песка. Под днище подложили катки и Дубина ходил вдоль борта, проверяя каждый.

— Слушай сюда! — орал он. — По моему слову толкаем! Не раньше! Кто раньше толкнёт — тому катком ногу отдавит, и я его жалеть не стану!

Встали вдоль бортов, упёрлись плечами.

— Взяли!

Учан скрипнул и пошёл.

Он шёл медленно, тяжело, катки под ним хрустели и уходили в песок. Мужики упирались, кряхтели, кто-то поскользнулся и упал, его подняли за шиворот и снова поставили.

— Не стой! Толкай!

— Дед, катки подкладывай!

— Подкладываю! Куда прёшь, дай подложить!

Корма коснулась воды, и учан пошёл легче. Ещё немного — и он сел на воду, качнулся и встал ровно.

Хлынов заорал.

Щукарь стоял на песке и глядел — считал осадку. Потом он полез в воду, обошёл кругом, поглядел, потрогал борта.

— Ровно сидит, — сказал он, вылезая. — Не кренит. Дубина, ты гляди — не кренит!

— А чего ей кренить? Она пустая.

— Вот загрузим — тогда и поглядим, — сказал Щукарь и начал разуваться.

Пушки грузили до вечера.

Их подвезли на волокушах — просто на слегах, которые тащили вчетвером. Первую подвели к сходням, и тут всё встало.

— Шесть пудов, — сказал Дубина, глядя на сходни. — По этим доскам? Кормчий, они провалятся.

— Настилай в два слоя.

Настелили в два. Потом положили под ствол две слеги, продели верёвки под обручи, и восемь человек потащили.

Первую тащили долго. Дубина шёл рядом, командуя, а Щукарь стоял на палубе и орал сверху:

— Тише! Тише, черти! На круг не роняй! Круг мне уронишь — я вас всех утоплю!

Ствол опустили в колоду, что стояла на носовом круге. Прихватили скобами, забили клинья.

Учан осел носом.

— Кренит, — сразу сказал Щукарь.

— Дифферент, — сказал я.

— Чего?

— Носом сидит глубже, чем кормой. Балласт положим — выправим.

Вторую пушку затащили уже в сумерках. С ней вышло проще, потому что руки набились. Её поставили на кормовой круг, перед помостом.

И вот тогда учан стал таким, каким я его придумал.

Я поднялся на кормовой помост.

Это был настил на четырёх стойках с перильцами по краю. Кормовое весло уходило вниз, к воде, и я взялся за рукоять.

И увидел всю палубу. Оба круга с колодами. Поверх бортовых щитов — воду и оба берега. Я стоял выше своей кормовой пушки на голову и видел через неё вперёд, до самого носа.

— Дед, — сказал я. — Ты гений.

— Чего? — переспросил Щукарь снизу.

— Говорю: голова у тебя золотая.

— А. — Старик хмыкнул. — Так это не я один. Дубина стойки ставил, у него руки ровные.

— Ты сказал ставить, — буркнул снизу Дубина. — Я бы не додумался.

— Дык оно ж понятно, — сказал Щукарь. — Кормщик должен видеть. Он завсегда выше всех стоял, ещё при моём деде так делали. Тут думать нечего.

Я стоял на помосте, держал рукоять и глядел вперёд.

Всё, что я в этой жизни делал, я делал из обрывков своих воспоминаний— из того, что помнил, из того, что видал на картинках и в кино, из школьной физики и капитанских навыков. А эти люди делали из своего опыта и там, где мои обрывки кончались, они брали и доделывали сами.

— Щукарь.

— Ну?

— Балласт положим завтра. Камни в трюм, по осевой, вдоль. Не по бортам.

— А отчего не по бортам?

— Оттого, что по бортам она будет валкая. Качнёт — и не выпрямится сразу, будет ходить с боку на бок. А по осевой — тяжесть внизу и посередине, она такая упрямая станет: качнёшь — она обратно встанет.

Щукарь пожевал губами.

— Как ванька-встанька, — сказал он.

— Вот именно так, — сказал я. — Точно так и будет.

Вышли наутро, по холодку.

Река стояла спокойная, ещё сонная после ночи, и от воды тянуло сыростью. На борту были расчёт Хвоща на носу, расчёт Кутыря на корме, z на помосте, Гнус с Бесом при зелье и десяток гребцов на вёслах. Дубина со Щукарём напросились сами, и гнать я их не стал. Их работа, им и глядеть.

Отошли от берега и встали на середине протоки.

— Суши вёсла.

Вёсла поднялись, вода потекла с лопастей. Учан развернулся боком к течению и пошёл вниз.

Я оглядел палубу.

Всё было не так, как на берегу. Земля не ходит, а тут ходило всё. Не качало — на реке не качает, как на море, тут другое. Палуба под ногами подрагивала от струи, оседала, когда кто-то переходил с места на место, чуть кренилась, когда наваливались на борт.

— Хвощ! — окликнул я с помоста. — Чуешь?

Безногий сидел на носу, у своей колоды, и глядел на тот берег.

— Чую, — сказал он. — Она ползёт, Кормчий. Я на берег гляжу, а он уходит. Не то что уходит — уползает, тихонько так, как вор.

— Вот с этим и будем разбираться. Только сперва все сюда гляньте.

Я поднял пальник.

Штуку эту я срезал ещё вчера вечером: палка в локоть длиной, на конце расщеп, в расщепе зажат фитиль. Фитиль тлел, и на конце его сидел красный уголёк.

— Что это? — спросил Прон.

— Огонь. С этого дня мы длинный фитиль в затравку не суём.

— А чего так? — Кувалда почесал обваренную щёку. — Хороший же фитиль. Горит себе.

— Хороший, — согласился я. — Для того дела, для какого мы его брали. Мы его жгли долгим, чтоб успеть уйти за камни. Тогда это было верно, потому что мы не знали, разорвёт ствол или нет.

— А нынче?

— А нынче считай сам. Ты запалил фитиль. Он горит — двадцать вздохов, тридцать. Что за это время сделается?

Кувалда подумал.

— Ну… сгорит.

— А судно?

— А судно… — Он оглянулся на берег, который полз мимо. — А судно уйдёт.

— Уйдёт. И цель уйдёт. И покуда он горит, ты сидишь и ждёшь, а враг в это время идёт на тебя и не ждёт. — Я поглядел на них. — А ещё бывает, что фитиль гаснет. И тогда кому-то надо подойти к заряженному стволу и поглядеть, отчего он не горит. Охотники есть?

Молчали.

— Оттого и берём вот это. — Я протянул пальник Хвощу. — Огонь всегда при наводчике, в руке. Он тлеет и ждёт сколько надо, хоть полдня. А как поймал миг — ткнул в затравку, и выстрел идёт тут же.

Хвощ взял, повертел, подул на уголёк. Тот налился красным и посветлел.

— Ловко, — сказал он. — Ох, ловко. — Он поглядел на меня. — Кормчий, а чего мы раньше-то?

— Раньше нам ствол мог рожу разнести, а сейчас мы знаем, что не разнесёт.

— И то верно.

Мишень мы поставили ещё вчера. На том берегу, на песчаной косе, вкопали в ряд пять брёвен вплотную. Вышла стена в человеческий рост и шагов в пять шириной. От нас до неё было саженей семьдесят.

— Расчёт Хвоща. По стене. Три ложки. Заряжай!

Пошла работа.

И тут же полезло то, чего на берегу не было.

Кувалда взялся за хвост колоды и повёл круг, разворачивая ствол дулом внутрь палубы, — как я учил, чтоб заряжать не свисая за борт. Круг пошёл туго, со скрипом. Учан от этого движения чуть повело в сторону.