Не время умирать. Назад в ГДР. Дилогия (СИ), стр. 88
Ковальчук стучит пальцем по столу.
– Вайс мог просто одолжить книгу у знакомого коммерсанта, – пытается он найти слабое место в аргументах Рата.
– Мог, – соглашаюсь я. – Бернер мог просто обещать ту же книгу Аникину. Пуллах мог просто следить за Бернером. А Крамер смог просто перейти Фридрихштрассе с серьезной раной, повязкой и документами торгового представителя.
– Не увлекайтесь словом «просто», – предупреждает меня Ковальчук.
Дверь распахивается без стука. Пал Палыч Бортник входит с мотком красного шнура на плече и листом ватмана под мышкой.
– Василий Тимофеевич, у вас дырокол есть? Наш сломали, а портрет без дырок к древку не привяжешь! – он видит Рата, книгу и наши лица. – У вас совещание?
– Шахматное, – нейтрально говорит Рат, ведь мы все трое сидим над книгой про шахматы.
– Тогда я вовремя. Знаете, кто сегодня в «Неве» сидит? Байер. Тот самый, который в прошлом году хотел продать нам немецкие подшипники по цене французского коньяка. Сейчас предлагает подходящие контакты для пускателей. Вроде подходящие, поэтому мне в два часа туда ехать.
Он замечает надпись в книге и саму визитку на столе.
– А это же его визитка. Вы разве знакомы с Байером?
Ковальчук закрывает глаза на секунду.
– Пал Палыч, дырокол у Нины.
– Я у неё был. Она сказала, у вас, – спорит Бортник.
– Тогда возьмите и уходите.
Бортник находит дырокол на шкафу, проверяет на краю ватмана и задерживается у двери.
– Андрей Николаевич, вы поедете? Вы в контактах понимаете, значит, там точно нужны. А то он мне опять будет рассказывать, что серебро дорожает. У них всё сразу дорожает, как только видят советский паспорт.
– Поедет, – говорит Рат.
– Не поедет, – одновременно говорит Ковальчук.
Пал Палыч переводит взгляд с одного на другого и вздыхает.
– Я тогда машину к половине второго подам. Вы пока договоритесь, кто у нас сегодня внешняя торговля. Я специально просил Вайса его сюда пригласить, помните, Андрей Николаевич? – напоминает он мне разговор из вечера прошлого четверга.
Я киваю, что помню.
Он, наконец, уходит. В коридоре Нина спрашивает, зачем он пробил портрету лоб. Бортник отвечает, что отверстия будут сверху, если не держать товарища вниз головой.
Ковальчук провожает его взглядом.
– Когда‑нибудь он войдёт в чужую операцию, продаст всем шнур и выйдет с дыроколом, – в сердцах говорит он.
– Зато легенда самая настоящая, – говорит Рат. – Советские инженеры встречаются с западным торговцем по делу. Книга возвращается владельцу. Мы смотрим, зачем все же Вайс связал две конторы через вашего Аникина.
Только теперь я понимаю замысел Вайса, если все обстоит именно так, как сейчас сказал Рат. Но не доверять ему у меня нет основания.
– И что мы говорим Байеру? – интересуется Ковальчук.
– Правду, – говорю я. – Ту часть, которую он сможет проверить. Крамер, смерть гражданина ГДР, мюнхенская фирма, время перехода. Кёльн полезет проверять Пуллах. Пуллаху сообщим, что Байер получил эту часть правды. Они повернутся друг к другу.
– А мы окажемся между ними, – недовольно говорит Ковальчук.
– Мы уже сейчас между ними. Только пока оба смотрят в нашу сторону и не видят друг друга, – объясняю я, Рат согласно кивает головой.
Потом Рат перестаёт улыбаться.
– Если Байер действительно ведёт Бернера, его интересует боннская линия. Если Крамеровская фирма касается той же линии, он отдаст нам что‑нибудь взамен. Не из дружбы, конечно. Только затем, чтобы мы понесли это к себе и начали шевелиться там, где ему нужно.
– Меня такое вполне устраивает, – соглашаюсь я.
– Меня нет, – говорит Ковальчук. – Но это уже более полезное чувство, чем утреннее.
Он звонит Гурьеву. Докладывает коротко: книга, имя, Байер, гостиница. Потом слушает дольше, чем говорит. Наконец прикрывает микрофон ладонью.
– Полковник спрашивает, что именно вы собираетесь отдать.
Я перечисляю. Имя Крамера, смерть Биндера, название фирмы, время и место перехода, сам факт встречи на западной стороне. Всё это Кёльн может проверить у себя. Ни слова о записной книжке, часах, Вайсе и наших договорённостях с Лоренцем.
Ковальчук повторяет в трубку. Снова выслушивает полковника.
– Разрешил. Сказал принести сдачу.
– А если не дадут?
– Тогда хотя бы чек.
К половине второго дождь заканчивается. По Прагерштрассе тянет мокрым бетоном и молодой листвой. Рабочие крепят к фонарным столбам красные полотнища, одно срывается и накрывает припаркованный «Трабант». Хозяин машины стоит рядом и спорит с бригадиром, считать ли подобный экспромт праздничным оформлением или повреждением частной социалистической собственности.
В понедельник после обеда книгу Нимцовича везут в гостиницу «Нева» вместе с заводской заявкой на контакты для пускателей. Книга лежит в моем портфеле, заявку тоже держу я, а маршрут от представительства до гостиницы уже записан в двух журналах.
Заявка самая настоящая, Пал Палыч просит двести сорок комплектов для старой серии, которую на заводе в ФРГ продолжают ремонтировать, хотя выпуск прекратили несколько лет назад. На обложке уже стоят подписи начальника цеха, снабженца завода и человека из внешнеторгового управления. Между ними красным карандашом вписана просьба принести образец. Контактный мостик лежит у меня в кармане, завёрнутый в промасленную бумагу.
Просьбу Пал Палыч передал Вайсу в четверг за карточным столом, я ее сам слышал. За выходные она прошла через управление, получила номер и превратилась в основание для встречи с западногерманским коммерсантом. Воскресная книга только определенно указала мне, с каким именно коммерсантом.
Ковальчук сидит рядом с водителем и читает заявку второй раз. Возле последней подписи он задерживается, будто надеется обнаружить там фамилию Вайса, но на бумаге её нет.
– Кто выбрал именно Байера? – спрашиваю я.
– Заявка пришла на него.
– Через знакомого Вайса?
– Через торговое управление. У знакомых Вайса в таких учреждениях обычно имеются высокие должности. Тем более пускатели уже конкретно так нужны, как мне сообщили на заводе.
Майор возвращает лист, не запрещая продолжать рассуждение, но и не помогая ему. После вчерашнего распоряжения Гурьева это почти отдельная форма доверия.
«Нева» стоит у начала Пражской улицы новым высоким домом, который ещё не успел стать привычной частью города. Тёмные окна повторяются на фасаде до самой крыши. На низком крыле каменная Нева несёт мимо Дрездена ленинградские дворцы, корабль и воду, собранную из разноцветных кусочков. Люди, выходящие с главного вокзала, видят мозаику раньше старого центра.
Перед гостиницей высаживают венгерскую делегацию, мужчины в одинаковых светлых плащах разбирают чемоданы, спорят о бирках и не замечают, что один портфель остался в автобусе. Водитель сигналит уже с поворота, самый молодой бежит следом. Швейцар смотрит на погоню без тревоги. За два года работы он, вероятно, видел, как иностранцы забывают вещи и потом обвиняют в этом границу, гостиницу и собственных переводчиков.
Гостинице еще нет и двух лет, она пахнет новым пластиком, полировочной пастой и международностью. В вестибюле чехи пересчитывают чемоданы, советский полковник требует обязательно номер с ванной, а молодожёны фотографируются возле искусственной пальмы. Невеста держит букет обеими руками, жених всё время смотрит не в объектив, а на чемодан, который оставил у стойки.
У стойки регистрации женщина из Праги требует второй ключ, хотя в её комнате живёт только один человек. Портье объясняет порядок медленно и не повышает голоса. За его спиной висят часы Москвы, Берлина, Парижа и Гаваны. Московские отстают на минуту от моих, парижские показывают то же время, что Берлин.
Рат уже нас ждёт возле окна с папкой внешнеторгового объединения на коленях. На столике перед ним лежат два каталога промышленной аппаратуры и карточка с гостиничным номером. Серый костюм тот же, что был в шахматном клубе, только галстук затянут выше. Со стороны он выглядит человеком, которому назначили переговоры и заставили ждать более важного гостя.