Не время умирать. Назад в ГДР. Дилогия (СИ), стр. 78

– Гильзы?

– Четыре от «Макарова». Два раза стрелял я, два – вы. Сам пистолет у Гурьева. Ещё есть сторож, собака, кусок рукава, кровь в угнанной машине и труп гражданина ГДР, которого мы целую неделю прятали от органов ГДР на государственной стройке ГДР. Картина получается довольно богатая для разноса, потрепать нам нервы могут вполне.

– Немцы установили Биндера?

– Вчера днем. Лоренц прислал фотографию в «Заксенверк», дежурный мастер узнал. Теперь они настойчиво выясняют, почему всеми разыскиваемый технолог жил под прачечной лучше, чем некоторые рабочие в общежитии.

«Да, след очень конкретный, вопросов будет много, – вздыхаю я. – И по‑другому было сделать никак, только теперь пришла пора отвечать за всю информацию, полученную от Биндера. И еще неизбежно делиться ей с Лоренцом».

«Москвич» сворачивает на Грюнауэр‑штрассе. Навстречу идут люди ранней смены – мужчины с жестяными термосами, женщины в одинаковых синих платках. Один рабочий поднимает руку, Гена отвечает коротким гудком. Его автомобиль уже обзавёлся собственной общественной жизнью, которая известна половине города.

На стройке воскресенье чувствуется не по тишине, а по звукам, которым здесь не полагается быть. Вместо лебёдки хлопает бельё на ветру. Вместо молотков слышны шаги следователя по пустому коридору. В заселённом блоке играет радио, передают утренний концерт по заявкам. После каждой песни диктор читает имя человека, которому её заказали, поэтому ни разу не торопится.

У ворот стройки стоят две машины народной полиции, чёрная «ЭМВ» Кранца и ветеринарный фургон. Рабочих пропускают по удостоверениям, каждый, пройдя пост, замедляет шаг возле прачечной и получает окрик прораба. Кран уже работает, над двором медленно плывёт лестничное звено, с него стекает дождевая вода.

– Что говорит Гурьев? – спрашиваю я.

– Говорить правду там, где она не вредит. В остальных местах – не проявлять литературного таланта, – предупреждает Ковальчук.

– Это он обо мне? – удивляюсь я.

– Это он обо всех нас.

Возле будки лежит Лотта. Бок ей обмотали широким полотняным бинтом, под левым глазом повязка. Сторож сидит рядом на перевёрнутом ящике и держит собаку за ошейник, хотя она не пытается вставать. Перед ним на корточках сидит Шульц с блокнотом.

– Ещё раз, – говорит лейтенант. – Когда вы увидели вооружённого мужчину?

– Когда он вышел из двери прачечной.

– Дальше что было?

– Он выстрелил в машину, разбил ей зеркало, потом бросился к воротам, которые я пытался закрыть.

– Я знаю, что вы пытались, но он выстрелил вам около ноги. Что дальше? – торопится снять показания Шульц.

– Я спустил собаку, она вцепилась ему в куртку.

– Дальше, – нетерпеливо спрашивает Шульц, уставший донельзя.

– Я увидел, как он ударил Лотту.

– До этого.

– До этого Лотта увидела его.

– Герр Рихтер, в протоколе нужна последовательность, – заявляет лейтенант.

– У неё была правильная последовательность. Сначала учуяла, потом нашла, потом держала. А вы хотите сразу начать с того места, где появился человек из прачечной, – спорит сторож.

Шульц проводит ладонью по заметно уставшему лицу.

– Хорошо. Где находилась собака, когда учуяла?

– Лотта, – упорно намекает сторож.

– Я знаю, как её зовут, – злится Шульц.

– Тогда и пишите имя. Она вам не какая‑то неизвестная «собака», она настоящий свидетель, – с заметной гордостью за свою помощницу заявляет сторож. – Лотта задержала западного разведчика.

Шульц поднимает голову и видит нас. На секунду в его лице появляется облегчение человека, к которому на встречу приходит другая неприятность и спасает от уже имеющейся первой.

– Герр Соболев. Гауптман срочно ждёт вас у прачечной.

Лотта тоже открывает глаза, хвост приветливо один раз стучит по мокрой доске. Я присаживаюсь, протягиваю руку, но сторож останавливает:

– Не гладьте по боку. Врач сказал, рёбра целы, а всё остальное она вам сама объяснит.

Лотта тыкается носом в мои пальцы и лижет ладонь, потом снова кладёт голову на землю.

– Ветеринар сказал, зрение не задето. До завтра держать в покое, – слышу я от счастливого сторожа

– Ест сейчас?

– Половину колбасы съела. Воду пьёт.

Ковальчук тоже присаживается возле собаки и осматривает повязку. Лотта терпит, но руку майора не лижет.

– Вас ночью ещё допрашивали? – спрашивает он.

– Дважды. Сначала про книжку, потом про человека. Под утро снова про книжку. Про Лотту спросили только в первый раз.

– В протокол внесли?

– В первый. Во второй уже нет.

Сторож говорит без всякого упрёка, поскольку устал и не тратит силы на недовольную интонацию. Он со своей любимицей рядом, она сильно не пострадала, зато вчера смогла здорово помочь органам.

«Книжка недолго оставалась только нашей тайной. Чего и следовал ожидать, ее не один сторож заметил, – понимаю я. – Теперь МГБ с нас не слезет».

Ковальчук тоже все понимает, не зря так активно расспрашивал сторожа про показания.

Возле прачечной фрау Шольц спорит с молодым следователем. На ней рабочий халат, ее перевязанная голова уверенно оглашает список белья. Следователь не разрешает открывать помещение до конца осмотра. Фрау Шольц требует письменное распоряжение и отдельную строку о том, кто лично будет отвечать за мокрые простыни сорока семи квартир.

– Преступление совершили вчера, – говорит она. – Бельё испортится сегодня.

Следователь обещает закончить к полудню, но она заставляет его вписать время в распоряжение и только после этого отходит.

– Скажите вашему начальству, – обращается она ко мне, – если осмотр продлится, мне нужно открыть помещение к вечеру. В понедельник детское бельё.

– Передам, – отвечаю я, но сам не понимаю, что она будет там делать без двигателей.

Она кивает, хотя по её лицу видно, что моему обещанию она уже не особенно верит. Ведь я не смог задержать преступника, покусившегося на нее.

«Все мы не смогли», – вздыхаю я.

У прачечной спорят четверо. Лоренц стоит возле вентиляционной решётки, засунув руки в карманы плаща. Ночью он успел сменить рубашку и не успел поспать. Рядом начальник криминальной полиции показывает ему пакет с гильзой. Кранц держится чуть в стороне, под большим чёрным зонтом, который носит за ним молодой водитель. На лакированные ботинки оберст‑лейтенант предупредительно надел резиновые галоши. Они блестят даже в грязи.

– Наконец‑то, – говорит Кранц, увидев Ковальчука. – Может быть, теперь мы узнаем, какая из вчерашних операций была настоящей.

– Та, в которой стреляли, – отвечает майор.

– Стреляли во всех трёх. Ваши люди следили за Постплац. Люди гауптмана следили за той же женщиной. Неизвестный проник на стройку, где находился Биндер. Затем советский специалист с оружием гонял его по этажам. Это не правильная операция, это какая‑то очередь за дефицитным товаром.

Явный намек на то, что подобную операцию сам оберст‑лейтенант Кранц никак не согласовывал. Поэтому теперь хочет получить объяснение, почему все так произошло. Ведь гражданин ГДР погиб, а ликвидатор просто ушел через подготовленную засаду.

Лоренц не поворачивает головы в нашу сторону. Начальник криминальной полиции прячет пакет и тоже находит срочное дело возле решётки.

– За Биндером пришли с Запада, – говорит Ковальчук. – Это самое главное.

– Для вас удобное оправдание. Для меня главное, что гражданин нашей республики несколько дней находился здесь, а ваши товарищи не сочли нужным сообщить об этом органам. Наша служба его очень искала, а советские товарищи прятали свидетеля, – с большим апломбом заявляет оберст‑лейтенант.

– Была опасность утечки, – говорит Ковальчук.

Водитель с зонтом смотрит в сторону. Кранц улыбается без радости.

– Какая удобная опасность. Особенно теперь, когда ею объясняют всё случившееся после трупа, – замечает он.

Он переводит взгляд на меня.

– Герр Соболев, вы вчера применяли оружие?