Не время умирать. Назад в ГДР. Дилогия (СИ), стр. 61

– Чем могу помочь?

– Нужен женский платок. Не слишком нарядный, чтобы можно было носить каждый день.

– Шёлк?

– Лучше шёлк.

Она выкладывает три платка. Один голубой, почти выцветший, второй серый с тонкой синей каймой, третий тёмный, почти чёрный. На миг я вижу не прилавок, а Люду перед зеркалом в нашей прихожей. Она никогда не носила голубого и говорила, что этот цвет хорош только для больничных стен. Я знаю, какой платок выбрала бы она, как повязала бы его и в какой ящик убрала после первой затяжки на ткани.

Но сейчас платок выбирает не тот Ремезов для Люды. Его должен привезти Андрей Соболев женщине, которую я знаю по одному письму и фотографии с Клязьмы. Таня придерживает на снимке панаму сына, щурится от солнца, поэтому цвет её одежды на фотографии навсегда остался серым.

– У супруги тёмные волосы? – спрашивает Инге.

– Тёмные.

Это я могу ответить честно.

Она подвигает ко мне серый платок с синей каймой.

– Тогда этот. Чёрный делает подарок слишком официальным, голубой требует молодого лица.

– А серый ничего не требует?

– Требует хорошего пальто. Но его можно купить позже.

Она произносит это без улыбки и тут же начинает складывать платок. Бумага у неё действительно ложится ровно, лента затягивается одним движением. Я вспоминаю рассказ Биндера о свёртках, которыми Инге обещала заняться, если он ещё раз опоздает. Для соседней покупательницы тот же навык означает только аккуратную работу.

– Отправите почтой? – спрашивает Инге.

– Отвезу сам.

– Скоро возвращаетесь домой?

– Командировку уже продлили один раз. Значит, скоро могут продлить снова, – немного откровенничаю я.

Она поднимает глаза от узла. Вопрос был вполне естественным, мой ответ тоже. Продолжать общение никто из нас не пытается.

– Тогда не мните упаковку, – говорит она. – В дороге шёлк переживёт больше бумаги.

Возле кассы лежит сложенная газета. Снаружи оказалась последняя полоса, у самого сгиба видны слова про аквариум на шестьдесят литров. Ни карандаша, ни загнутого угла, ни другой отметки возле объявления нет.

Инге кладёт на газету готовый свёрток, выбивает чек и отсчитывает мне сдачу. Её пальцы проходят в нескольких сантиметрах от нужной строки, но взгляд остаётся на кассе.

Я вижу газету. Прочитала ли её Инге, по положению бумаги определить нельзя.

– Благодарю.

– Надеюсь, вашей жене подойдёт.

Я выхожу с подарком для незнакомой Тани и памятью о платках, которые больше некому дарить. У витрины не оборачиваюсь. На завод я возвращаюсь за пять минут до конца обеденного перерыва. Дима замечает фирменную бумагу под мышкой и одобрительно кивает.

– Правильное решение, Николаич. Из Германии без подарка возвращаются только холостые и разведённые.

– А с подарком? – не сразу понимаю я.

– С подарком возвращаются виноватые. Но им хотя бы открывают дверь для начала, – шутит он.

Он снова наклоняется над схемой. Для Димы свёрток объясняет поездку целиком. Лучшую легенду часто достраивает первый встречный, которому нужен привычный смысл чужого поступка.

К Бортникам я прихожу за три минуты до половины восьмого. На лестнице мальчик со второго этажа играет начало «Амурских волн». За четыре дня он одолел ещё несколько тактов, но после трудного места всё ещё возвращается к началу. Прямо на площадке сохнут детские сапоги, поставленные носками к батарее.

Маргарита Тихоновна открывает прежде, чем я нажимаю звонок.

– Вот и вы. Пальто давайте мне и не помогайте больной рукой. Паша в воскресенье уже показал, как мужчины помогают. После него полка в кладовой держится только на вере и надежде.

В прихожей всё ещё стоят детские лыжи, хотя снег сошёл. Под телефоном раскрыта тетрадь расходов, возле сегодняшних сумм приписаны фамилии Дитриха и Лемке. Что‑то новые гости внесли или принесли с собой. Купленный платок я оставляю во внутреннем кармане пальто. Маргарита замечает край свёртка, но вопроса не задаёт.

Зато сразу знакомит меня с новыми гостями.

В гостиной Пал Палыч Бортник вместе с Лемке настраивает радиолу. На одной станции передают новости, на другой женский голос поёт о весне, поэтому международная обстановка время от времени исчезает под высоким припевом. Дима спорит с плотным немцем по имени Дитрих о вчерашней ничьей. Одинцов раскладывает тарелки, получая от хозяйки указания, хотя живёт в другом доме и никакой власти здесь над ним не имеют.

Тем обстоятельством, что Одинцов оказался тоже здесь, я весьма удивлен.

«Наверно, так им будет проще присмотреть за мной и попробовать просчитать. Поэтому Вайс попросил его остаться, чтобы иметь свободный взгляд со стороны. Хотя подобные мысли могут оказаться всего‑то теорией заговора», – я не уверен, что все обстоит именно так.

Вайс стоит у ломберного стола. Тёмный костюм тот же, что в воскресенье, белый платок сложен в нагрудном кармане ровным углом. Увидев меня, он ждёт, пока Маргарита снимет пальто с моего здорового плеча, лишь потом протягивает руку.

– Агентство сегодня подтвердило восемь матчей, – говорит он на чистом русском. – Ваши чешские рабочие оказались расторопнее журналистов и спортивных чиновников.

– Завтра они наверняка припишут себе еще и расписание, – улыбаюсь я в ответ.

– Оно мне как раз интересно, – не возражает Вайс.

Ладонь у него сухая и прохладная, само пожатие короткое. Голос звучит так же чисто, как в воскресенье. По телефону возраст слышен хуже, согласные становятся жёстче, паузы длиннее. Он мог говорить с Биндером в машине у кладбища. Сходства с чужим пересказом все равно для опознания недостаточно.

Дима подходит к столу и берёт колоду.

– Вот это будет интересно. Я Андрея Николаевича три года за скат усадить не мог.

Он говорит без задней мысли, довольный тем, что наконец получил подтверждение собственной настойчивости. Вайс переводит взгляд на меня, ожидая ответа.

– Плохо приглашал, – отвечаю я.

– Дважды приглашал. На третий раз у нас колода пропала, – спорит Дима.

– Значит, сегодня первая настоящая попытка, – говорит Вайс.

До этой минуты я не знал, какое место карты занимали в жизни Соболева. Теперь знаю достаточно, что не слишком важное. Любая слишком уверенная игра станет ещё одним несовпадением, которое Дима забудет к утру, а Вайс может запомнить надолго.

«Хотя, куда подобное несоответствие может его привести? Он и так в курсе, что я сотрудник комитета. Меня могли даже специально обучать карточным играм», – решаю я не стесняться сегодня.

Ломберный стол стоит под низким абажуром. Зелёное сукно вытерлось по углам, на борту остался круглый след от сигареты. За границей жёлтого света продолжается квартира, звякает посуда, спорит радиола, Маргарита отправляет Диму за ножом, который лежит перед ней. Под лампой помещаются колода из тридцати двух карт, четыре пары рук и узкий лист для счёта.

Глава 5

За столом по часовой стрелке садятся Вайс, Дитрих, я и Лемке.

Вайс заботливо отодвигает для меня стул напротив себя. Отсюда не приходится прижимать больную руку к стене, поэтому забота кажется естественной. Но и ему тогда проще разглядеть меня, мои реакции и взгляды, ведь теперь я сижу точно напротив него. За левым плечом Вайса висит круглое зеркало над сервантом, что мне тоже весьма удобно.

При четырёх участниках сдающий остаётся без карт. Вайс берёт первую сдачу, даёт Лемке снять и раздаёт каждому по три карты, кладёт две в середину, затем выдаёт по четыре и ещё по три. Движения у него размеренные, без единой поправки.

– Правила помните, Андрей Николаевич? – слышу я.

– Играл прежде. Но давно, – неуверенно отвечаю сам.

– Дима утверждает обратное, – теперь уже активно пробивает меня он и пытается ловить на якобы несостыковке наших слов.

– Дима всего‑то утверждает, что два не случившихся приглашения составляют три года моей жизни, – улыбаюсь я. – С моей игрой он пока не знаком вообще.