Не время умирать. Назад в ГДР. Дилогия (СИ), стр. 55
Контактор втягивается и остаётся на месте. Вентиляторы под потолком один за другим набирают ход, из воздуховода вылетает облако старой пыли и оседает на плечах мастера. Карл отворачивается, пряча довольную улыбку.
– Немецкая сборка, – говорит Дима.
Мастер вытирает лицо, смотрит на работающую секцию и не продолжает разговор о достоинствах немецкой сборки. До зубного врача, где его жена ждёт с дочерью, остаётся меньше четверти часа. Он хватает куртку и уходит, поручив Карлу закрыть шкаф, приложить старую и новую прокладки к бланку и указать фактическую толщину обеих.
До конца смены мы проверяем ещё две секции и готовим акт. Без четверти шесть Дима кладёт палец на одну строку и ждёт, пока я сам увижу, что номер на схеме не совпадает с биркой кабеля. Ошибка моя, поскольку в обозначениях двух одинаковых двигателей я переставил цифры, а затем перенёс их во все три экземпляра расчёта.
– Завтра перепишем, Николаич. Сейчас всё равно никто не станет читать, – говорит он, намекая, что лишнего времени нет.
– Один экземпляр утром уйдёт в цех, – возражаю я.
– Я заберу его у диспетчера утром первым делом.
Если выйти сейчас, до клуба можно добраться без спешки и войти к Рату минута в минуту. Встреча с человеком из Главного управления А важнее двух перепутанных цифр, тем более неисправность уже устранена.
Довод звучит убедительно, пока я не вспоминаю, что утром диспетчер приходит раньше Димы. За неверным номером отправят электромонтёра, тот откроет не тот шкаф, снова сверится с биркой и потеряет полчаса. Ничего непоправимого не случится, но чужое утро начнётся с моей ошибки и закончится объяснением, почему её не исправили вечером.
– Ты вези билеты, – говорю я. – Здесь закончу сам.
Дима смотрит на часы, потом на меня. Спрашивать, куда я собираюсь после смены, он не станет. За последние дни он привык получать ответы только на те вопросы, которые действительно задал. Дима собирает инструменты, оставляет мне ключ от шкафа и уходит искать Аникина.
Расчёт приходится исправлять не только на моём кульмане. Один экземпляр уже лежит у диспетчера, второй остался в мастерской рядом с журналом ремонта. Я прохожу тем же путём, которым несколько часов назад ходили Дима и Карл, возвращаю листы и ставлю подпись возле каждой поправки. После разговора с Гурьевым мне особенно ясно, сколько неприятностей начинается с решения исправить всё позднее.
Пока я переписываю последнюю строку, мир понемногу возвращается к обычным размерам. Двигатель может сгореть независимо от тайных касс, наружного наблюдения и года, который я помню совсем другим. Люди ждут исправной вентиляции, театральных билетов, зубного врача и конца смены. Ни один из них не собирается становиться частью моей операции. Их день не становится менее важным только потому, что я знаю о нём меньше, чем о Биндере.
У проходной фрау Хенниг отмечает время моего ухода и напоминает про чистый бинт, который я так и не взял. Дима уже уехал с билетами и цветами, Карл вернул подписанный бланк на склад, а рабочие всё ещё пытаются выровнять первомайское полотнище. Теперь короче оказывается правая верёвка. Никто уже не помнит, кто её менял и с чего все вообще началось.
До Фрёбельштрассе я еду трамваем. На каждом светофоре считаю оставшиеся минуты и прикидываю, не сойти ли мне раньше, чтобы одним рывком срезать большой кусок через дворы. После целого дня работы плечо ноет, а бегущий по вечернему Дрездену инженер привлечёт больше внимания, чем опоздавший. Я остаюсь в вагоне и впервые за день обдумываю данный пустяк с такой серьёзностью, словно от выбора остановки зависит исход целой операции.
К клубу железнодорожников я подхожу в восемнадцать часов тридцать четыре минуты. За стеной переднего зала женский хор держит одну долгую ноту, которую пианино тщетно пытается вернуть в положенное место. Из глубины здания дважды щёлкают шахматные часы.
Глава 3
Шахматная секция занимает задний зал старого клуба железнодорожников. В коридоре пахнет мокрыми пальто, пивом и вонючей мастикой для пола. Мастика – точно такая же, как у нас, но вот вкусный запах свежего пива заметно отличает здешние клубы от советских. Для людей и удовлетворения их потребностей здесь сделано явно больше, чем в СССР.
У нас бы, правда, больше пиво пить ходили, чем играли, стал бы шахматный клуб местом для своих избранных.
За шестью столами играют взрослые, за двумя – дети. Первым делом у ближнего окна я вижу тех самых стариков из Гроссер‑гартена, железнодорожника в форменной фуражке без кокарды и белоусого Отто со слуховым аппаратом. Железнодорожник замечает меня первым и предупреждает остальных.
– К нам стратегия по‑русски пришла! – объявляет он по‑немецки. – Прячьте фигуры, сейчас вам правильно объяснят любое поражение.
Отто прикладывает ладонь к уху.
– Кто там пришёл?
– Тот русский! – громко сообщает ему бывший железнодорожник.
– Который проигрывает специально? – слышу я до глубины души удивляющий меня вопрос от Отто.
«Когда они успели рассмотреть нашу с Аникиным партию? – вот что мне решительно непонятно. – Или потом подошли поглядеть?»
– Других сюда не пускают. Только тех, кто проигрывает в шахматы немцам!
– Он всего один раз проиграл, – вспоминает старик.
– Поэтому мы ещё не знаем, нарочно ли, – сомневается сам железнодорожник.
За соседним столом весело смеются на их слова. Я кланяюсь обоим столам и иду дальше.
В Союзе при клубах железнодорожников спорили бы громче, чай наливали бы слаще, а фигуры хранили в коробке, где прежде лежали конфеты. Здесь доски пронумерованы, часы выдаются под подпись, даже пиво свободно разносят к столам. Разница сохраняется до первой спорной позиции, после которой упрямые старики везде становятся такими же самыми соотечественниками.
Майор Рат ждёт меня в дальнем углу под фотографиями клубных чемпионов. Формы на нём нет, серый костюм сидит хорошо, но носится уже давно, галстук он ослабил, верхнюю пуговицу рубашки расстегнул. Лет сорок пять, редеющие тёмные волосы, нос человека, которого часто видели с рюмкой, но к нему прилагаются совершенно трезвые глаза. Перед ним стоят доска, часы, раскрытая папка, бутылка минеральной и две маленькие стопки. Одна уже пустая.
Сначала он смотрит на часы, потом закрывает папку и наконец поднимает голову, встречая меня.
– Четыре минуты, – говорит он по‑русски. – Я уже успел проиграть сам себе и потребовать реванша.
– На подстанции не держал контактор, – объясняю я опоздание. – Пришлось задержаться на работе.
– Починили контактор?
– Да.
– Тогда опоздание уважительное. Разведчики, бросающие подстанцию ради встречи, не слишком надёжны. Инженеры, наоборот, иногда бывают полезны, – не понятно, шутит он сейчас тихим голосом или говорит всерьез.
Он поднимается и протягивает руку.
– Мартин Рат.
– Андрей Соболев.
– Это я уже проверил первым делом.
Рукопожатие у него короткое и сухое. К тому времени, когда я сажусь, фигуры стоят по местам белыми ко мне, а стрелки часов выровнены.
К столу подходит официантка с подносом. Полная женщина лет пятидесяти, волосы собраны под белой наколкой, на подносе четыре кружки с пивом и тарелка с бутербродами.
– Хильда, русскому чай, – говорит Рат по‑немецки. – Крепкий.
– Русский сам говорить умеет, наверно, – отвечает она. – И чай у нас всегда один, хоть для русского, хоть для саксонца, хоть даже для приезжего пруссака.
– Тогда два одинаковых чая, – быстро меняет заказ Рат.
– У тебя есть уже минералка, – спорит с ним официантка.
– Поэтому второй чай мне не нужен. Но, раз ты настаиваешь, тогда неси! – вступает с Хильдой в привычную, как видно, пикировку Рат.
– Я ни на чем не настаиваю, так что обойдешься! – смеется Хильда.
Она выразительно смотрит на пустую стопку, забирает её и уходит, по пути расставляя кружки на другие столы. Рат провожает стопку с явным сожалением, но слишком заметным, чтобы быть настоящим.