Не время умирать. Назад в ГДР. Дилогия (СИ), стр. 39

— Они не умеют допрашивать факты, — отказывается тот.

Оберст-лейтенант смотрит на него почти ласково.

— У вас трудности с дисциплиной, гауптман. Не превращайте их в трудности с карьерой.

Он раскрывает принесённую папку и вынимает лист, не показывая его мне.

— Советские товарищи передали перечень людей, имевших доступ к пятничному маршруту Соболева. Кроме самого Соболева — четыре фамилии. Проверить нужно сегодня. К утру я хочу имя, за которое вы готовы отвечать.

«Ну и заявочка!» — прямо поражаюсь я наглости лейтенанта.

— Виновного или удобного? — серьезно переспрашивает гауптман.

— Не заставляйте меня делать вашу работу, Лоренц, — отмахивается от его возражений оберст-лейтенант.

«Вот это подход, наши все же поделились списком подозреваемых, можно их так назвать, даже с Штази. Похоже, очень сильно приперло, — понимаю я. — С другой стороны, информатор, стреляющий своего куратора, тоже очень редкий случай».

Он красиво поднимается, товарищ оберст-лейтенант вообще все делает красиво и элегантно. У двери останавливается возле машинистки, которая снова стучит по клавишам, велит прислать ему кофе.

— Только настоящий.

Ида отвечает, что настоящий закончился в пятницу для всего здания. Его взгляд надолго задерживается на ней, но машинка в ответ стучит еще громче. Через минуту оберст-лейтенант все же сдается перед стуком и уходит, в коридоре хлопает дальняя дверь.

Лоренц дожидается тишины и пытливо смотрит на меня

— У оберст-лейтенанта Кранца редкий дар, — говорит он. — Мой начальник заранее знает, какой вывод понравится людям наверху, ещё даже не читавшим дела.

— Далеко пойдёт, — признаю сам тоже.

«Сколько таких удобных для начальства людей прошло мимо меня в той жизни. Сколько они завалили и испортили простых дел, думая только про себя и свои интересы», — вздыхаю я.

— В этом и состоит его несомненная опасность для дела социализма, — вроде в шутку, но очень серьезно отвечает мне Лоренц.

Он берёт лист Кранца, читает и кладёт передо мной текстом вниз.

— Почему вы хотите показать его мне?

— Пока не показываю. Сначала мы договоримся таким образом. Вы ищете среди своих человека, который сдал ваш маршрут и прикрытие. Я проверяю машину, телефонное удостоверение и смерть Кесслера. Хофман остаётся у хорошего врача и не появляется дома. Биндер, когда вы его все-таки найдёте, нужен мне обязательно живым.

Его условия слишком много требуют от меня и совсем не так много от самого гауптмана.

— А если я не соглашусь? — кидаю я пробный шар.

— Тогда Шульц вернёт вам паспорт после беседы, которая продлится до тех пор, пока советская сторона сама не попросит забрать вас отсюда. Если вы согласитесь, оберст-лейтенант получит удобное имя. Марта Кесслер — удобное заключение. Все учреждения закончат воскресную смену вовремя.

Лоренц говорит спокойно. Угроза от этого не становится меньше, просто в ней нет удовольствия.

— Биндер живым, — повторяю я за Лоренцом. — Если это будет зависеть от меня.

— От вас здесь подозрительно многое зависит, — прямо отвечает мне Лоренц.

— Ненадолго.

Он переворачивает лист.

— Запоминать будете здесь. Бумагу не вынесете, конечно.

На машинописном листе стоят четыре фамилии. Три принадлежат людям, которых я видел вчера в советской колонии.

Четвёртую я знаю по будущему, которого для неё ещё не существует.

Глава 14

Фамилии стоят столбиком, без должностей и пояснений.

Мазур.

Ковальчук.

Лебедева.

Одинцов.

На четвёртой я задерживаюсь на долю секунды дольше, чем следует. Лоренц такое замечает. Он вообще замечает то, что люди делают на долю секунды дольше.

— Знакомая фамилия?

— В нашей конторе половина знакомых фамилий. Что у вас на них?

Он поворачивает лист к себе.

— Подполковник Мазур согласовывал прикрытие поездки и замену машины. Майор Ковальчук составлял режимную часть. Фрау Лебедева переводила изменения для немецкой стороны. Одинцов оформлял командировочные документы и транспорт. Четверо держали в руках либо весь маршрут, либо достаточно, чтобы его полностью восстановить.

— И ещё десяток человек слышали куски по телефону, печатали, носили на подпись и наливали чай тем, кто обсуждал поездку вслух.

— Поэтому вы займётесь именно этим десятком, а я пока начну с четырёх, — решает Лоренц.

Через много лет фамилия Одинцова появится в закрытой сводке. Он попросит убежища на Западе и отдаст всё, что успеет запомнить и вынести. В моём времени это было старым делом, страницей из учебной папки. Здесь человек ещё сидит за своим столом и, может быть, все еще даже сам не знает, кем станет потом.

Будущее даёт мне его фамилию. Только никаких доказательств оно не даёт.

— Кто составлял список? — спрашиваю я.

— Ваш майор Ковальчук. Свою фамилию вписал сам.

— Кранц хочет ответ к утру, — продолжает Лоренц. — Я хочу ответ, который не рассыплется после первого вопроса. Постарайтесь не перепутать наши желания.

Он подносит лист к пепельнице, чиркает спичкой и дожидается, пока огонь съест фамилии до нижнего края. Пепел сворачивается чёрной трубочкой, Лоренц раздавливает её ложкой.

— Вас проводят, — значит, разговор уже окончен.

Я чувствую большое облегчение, потому что гауптман не стал выкручивать мне руки, хотя легко мог бы такое сделать. Сейчас внешне все козыри у него в руках, но он поступает достаточно благородно, признает важность моей информации тоже.

— Мой паспорт?

— Шульц вернёт внизу. Он уже два раза проверил, не просрочена ли ваша фотография.

— У фотографий бывает срок? — вот сейчас я удивился.

— У лейтенанта Шульца бывает всё.

Внизу Шульц действительно возвращает паспорт, прижав его ладонью к стойке, точно документ может передумать и улететь. На улице — четвёртый час воскресенья. Дождь кончился, брусчатка блестит, город торопится с толком прожить остаток выходного. Мужчина в майке моет у подъезда «Трабант», двое мальчишек пускают по канаве бумажный корабль, из окна над булочной вытряхивают половик. За красным полотнищем к Первому мая, ещё не натянутым, а свисающим с балкона, ссорятся женские голоса. Один требует держать левый край выше, другой напоминает, кто в доме отвечает за общественную работу.

До советского представительства я добираюсь двумя трамваями. Во втором вагоне свободных мест много. Семья напротив везёт из пригорода рассаду, ящик с тонкими помидорными стеблями стоит на коленях у отца, мать прикрывает его газетой от сквозняка, девочка лет семи держит банку с землёй и время от времени спрашивает, когда помидоры можно будет есть. Родители отвечают по очереди и каждый раз по-разному.

У входа в представительство воскресенье кончается. Дежурный «Москвич» стоит с распахнутым капотом, в окнах второго этажа горит свет. После смерти немецкого связника и стрельбы в Пишене безопасники подняли тех, кто имел отношение к пятничной поездке. В коридоре пахнет мастикой, бумагой и котлетами, повариха, которую всё здание зовёт тётей Зиной, пришла в воскресенье кормить вызванных. Поэтому теперь гремит в буфете посудой с личной обидой на сложную международную обстановку.

На подоконнике сидит худой большерукий парень лет двадцати, с красной гуашью на пальцах, старательно выводит по рулону ватмана: «ПЕРВОМАЮ — ДОСТОЙНУЮ ВСТРЕЧУ».

До праздника остаётся две недели, только достойная встреча уже не помещается в строку.

— Голубев, — устало говорят из дежурки, — ватман казённый, между прочим.

— Учту, — отзывается парень и тут же забывает.

— Андрей Николаевич, — радуется он, — как лучше: «встречу» сжать или всё заново?

— Заново. Если сожмёшь, рабочий класс решит, что ты экономишь на празднике, — серьёзно отвечаю я.

Здесь невинный совет о ширине букв, попав не в те уши, может неожиданно превратиться в неправильное мнение о важном празднике, неуважении к рабочему классу и отрицательное мнение о самом советчике.