Не время умирать. Назад в ГДР. Дилогия (СИ), стр. 28

— Считается еще как, — возражает Йорг. — Она же настоящая рыба.

Старик смотрит на мои испачканные брюки.

— А вы не рыбу искали.

— Глину. Я инженер. Пришёл посмотреть, как держит откос после дождя, зато узнал больше, чем хотел.

Йорг оглядывает меня с новым интересом. Взрослый человек, добровольно измазавшийся в грязи, в его глазах сразу поднимается на несколько ступеней по сравнению с остальными скучными взрослыми.

— А там глина какая? — спрашивает он.

— Сырая, — улыбаюсь я. — Как видишь!

— Я же говорил, — объясняет Йорг деду. — Ночью был дождь.

Дед смотрит на него серьёзно и кивает.

— Завтра опять с полпятого? — спрашиваю я со смыслом для себя.

— Если этот господин проснётся. — Рыбак кивает на внука. — Он настоящего угря хочет поймать. Говорит, сегодня мы слишком поздно пришли.

— Мы в четыре двадцать пришли, — упрямо говорит Йорг. — Но завтра надо в четыре.

— В четыре даже цапля на рыбалку не встаёт, — спорит с ним дед.

— Цапля тут ночует! — не уступает Йорг.

Они спорят о цапле. Из спора выясняется, что на рассвете у мостков обычно бывают они двое, цапля и иногда худой человек по имени Хайнц, который ставит свои удочки немного ниже по течению. В пять проходит молочный грузовичок по верхней дороге, но к реке не сворачивает. К половине шестого начинают появляться велосипедисты, кто едет на раннюю работу.

С мостков видны гребень дамбы, лестница и верхняя часть водоспуска. Ивняк закрывает от рыбаков нижнюю позицию, но всякого, кто вышел бы наверх, дед с внуком увидели бы сразу. Завтра они становятся не лишним фоном в бинокле, а двумя свидетелями, один из которых прекрасно запоминает грязных инженеров.

Я отдаю Йоргу оставшиеся вафли. Он принимает их после короткого взгляда на деда. Рыбак разрешает взять одну, потом сам берёт вторую. После этого мы прощаемся, Йорг уже хрустит и смотрит в ведро, не появилась ли там вторая рыба.

Я возвращаюсь на дамбу дальше от водоспуска и иду к парку. Собранного хватает, чтобы отказаться от трёх простых решений.

Искать безымянного связного далеко от дамбы негде и некого. Я не знаю ни фамилии, ни лица, ни даже того, с какого берега он придёт. Останавливать на предрассветной дороге каждого немолодого мужчину и спрашивать, не служит ли он в группе Хофмана, может только сумасшедший. Самого Хофмана ещё можно попытаться найти в Радеберге — имя и город сохранились в деле, но тогда предупреждение, переданное начальнику группы, может не успеть к человеку у воды.

Снять закладку означает показаться в центре сектора. Даже если мне удастся найти тайник незаметно, пустая ячейка не предупредит связного. Он может решить, что закладку уже забрали, задержаться и тогда дождаться тех, кто лежит в ивняке.

Остаётся только заметное предупреждение. У каждой серьёзной линии есть свой знак отбоя. У Соболева он тоже был, наверняка, но ни блокнот, ни дело его не сохранили. Можно надеяться на другое, человек, который много лет ходит к тайникам, следит не только за меткой. Он смотрит, не трогали ли камень, не обломаны ли ветви, не появилась ли свежая земля там, где её вчера не было.

Это получается никакой не код. Скорее, только попытка вызвать чужое недоверие.

Пунктир на полицейской схеме начинался у нижней лестницы. Значит, в тот раз безымянный связной, скорее всего, прошёл по ней. За прошлогодним стогом лестницы не видно из найденной лёжки. Если до рассвета сдвинуть одну из плит на нижней ступени, выворотить из щели свежую глину и оставить на камне грязный отпечаток ботинка, то опытный связной может насторожиться ещё до того, как выйдет в сектор наблюдения.

«Может и не насторожиться. Может прийти иной дорогой. Может увидеть грязь, решить, что плиту сдвинула вода, и пойти дальше. Метка даёт шанс, не больше», — признаю я.

Только другого выхода пока нет.

Я прикидываю время. К четырём утра нужно вернуться на дамбу, успеть до рыбаков, сделать метку и уйти по канаве. Если наблюдатели придут к рассвету, я опережу их. Если они сядут с ночи, план кончится до начала. Какой из двух вариантов выберут люди в засаде, я пока не знаю.

До парка остаётся минут двадцать хода. Солнце спускается за склоны, тени от ив ложатся поперёк грунтовки. По реке тянет холодом, поэтому мое плечо начинает ныть ровно, без толчков. Теперь мне приходится следить, чтобы левая рука не прижималась к груди.

«Воспаление усиливается», — понимаю я, но пока не могу свернуть в сторону со своего пути.

Сзади слышится мотор легковой машины.

Я не оборачиваюсь. Схожу с гребня на луговую тропу, спускаюсь на несколько шагов и присаживаюсь перевязать шнурок. Из-за ивняка меня не видно с дороги. Сам я вижу её кусками между ветвями.

Серый «Вартбург» проходит медленно, не поднимая пыли, потом сворачивает к съезду с двумя колеями. Машина встаёт на свежей колее почти точно.

Мотор замолкает. Первым выходит мужчина лет сорока, коротко остриженный, с простым лицом, на котором не задерживается взгляд. Его я видел у буфета на Нойштадте, потом в хвосте ночного поезда. Вторым появляется человек в коричневом плаще. Журнала при нём теперь нет.

«Хорошо, что им лень шагать пешком и натружать лишнего свои ноги. Вот так красиво и очень вовремя появились прямо под мой взгляд. Западники приехали брать связного Соболева, про которого мне пока ничего не известно», — в том, кто они такие, я теперь хорошо уверен.

Они не расходятся сразу по местам. Коротко стоят у машины, глядя в разные стороны. Простолицый поворачивается к дороге и парку, мужчина в плаще смотрит на дамбу. Потом первый открывает багажник и вынимает из него узкую брезентовую сумку, большой термос и скатанное одеяло. Передает второму, сам тут же поворачиваясь к своему сектору обзора.

Мужчина в коричневом плаще идёт по откосу. Но не так прямо к лёжке, сначала проходит выше неё, проверяет гребень, смотрит на мостки. Рыбак с Йоргом ещё сидят там, коричневый плащ проходит между ветвями и исчезает. Через несколько минут в ивняке заметно качается ветка над найденной мной позицией.

«Дал отмашку, что все в порядке, он на месте», — ясно мне.

Через пять минут он показывается снова, уже ниже, у самой лестницы. Спускается на две ступени, трёт носком камень, наклоняется к щели между плитами. Потом выпрямляется и оглядывает тропу к парку. Лестница остаётся слепой только для человека, лежащего на бугре. Двое могут обходить её с обеих сторон.

Связь между колеями, канавкой для дождя и участком Ц почти не оставляет места другой версии. Эти двое вели Биндера в последний путь, теперь один из них проверяет лёжку над водоспуском. Кого именно они собираются здесь ждать, подсказывают архив и блокнот, но не их собственные слова. Есть ли у них другие люди и кто ищет сейчас Клауса, из этого не следует. Операция западников может идти по нескольким дорогам сразу, просто не пересекаясь между собой.

«Зато поезд, „Цур Линде“ и дамба теперь точно лежат внутри одной работы. Это одна группа, оба теперь будут ждать связного. Не пора ли их сдать Штази? — задумываюсь я. — Так можно здорово упростить свою жизнь и выдернуть у Запада несколько ядовитых зубов сразу? Наши не имеют права громко работать здесь, а само задержание точно будет не слишком простым делом. Наверняка, бесшумная снайперская оптика есть у одного из них, сейчас у коричневого плаща с его лежки».

Простолицый остаётся у машины. Он закуривает, но дым выпускает строго в подветренную сторону, не закрывая себе обзор. Потом смотрит на часы, склоняется к открытому багажнику и начинает перекладывать там вещи.

План прийти к четырём заканчивается. Даже если эти двое не останутся на всю ночь, участок уже взят под контроль. Они могут меняться, проверять подходы, убрать стог или пересесть. Возвращаться с плитой и грязью теперь уже некуда.

Со стороны парка слышится звонок парома. На переправу спускаются трое дачников с пустыми ящиками и мужчина с велосипедом. Я дожидаюсь, пока простолицый снова поворачивается к вещам, спокойно иду к переправе за дачниками. Между нами и машиной стоят ивы и прошлогодний стог.