Не время умирать. Назад в ГДР. Дилогия (СИ), стр. 110

Не отопительное реле. Не осмотр вагона. Измерительные головки – тот самый снятый с производства товар, который утром придумали я, Рат и Ковальчук для фальшивой четвёртой накладной.

Одинцов вообще не должен ничего про них знать.

Я читаю строку второй раз. На заводе нет никаких измерительных головок для вагонного регулятора. В заявке Шольца указан шкаф освещения. В железнодорожном акте стоит кабельный зажим. Даже человек, плохо понимающий устройство вагона, написал бы электрооборудование или неисправность освещения. Здесь выбрано точное название несуществующей детали.

Ковальчук остаётся у стола, успевает прочитать бумагу.

– Кто сообщил цель поездки? – спрашивает он.

Одинцов выравнивает маленький журнал по краю стола.

– Утром позвонили из транспортной конторы. Соболев уже уехал, формы не было. Я оформил по смыслу. При срочных выездах у нас всё задним числом, ничего не поделаешь.

– Из какой конторы?

– Мужчина не представился, а я не записал, – он виновато улыбается. – Нарушение, конечно. Но если каждого экспедитора записывать, работать некогда. Сказал, что Андрей Николаевич выехал на осмотр вагона и форму нужно оформить сегодня. Соединение было плохое.

Он не произносит фамилию Фогеля. Не говорит и про Шёнефельд, хотя маршрут напечатан правильно. Ответ достаточно неточен, чтобы объяснить ошибку, и достаточно точен, чтобы я понял источник.

Фогель представился, в этом я уверен. Одинцов просто убрал имя из разговора – легко, буднично, как убирают скрепку со стола.

– Здесь ошибка, – говорю я. – Я проверял вагонное оборудование. Это не измерительные головки.

Одинцов придвигает ко мне ручку.

– Исправьте. Ведь вы инженер.

Если я исправлю, он поймёт, что накладная была приманкой. Если подпишу – оставлю в его папке собственное подтверждение ложной поездки. Выбор остался маленький и потому особо неприятный.

Вписать контактные кассеты нельзя. Кабельный зажим тоже даст ему больше, чем он знает сейчас. Рука уже тянется зачеркнуть всю строку и оставить одно электрооборудование, но это исправление он и ждёт сейчас.

«Значит, придётся оставить его ложь и поставить под ней подпись», – решаю я.

Одинцов терпеливо ждёт. Карандаш за его ухом сточен почти до металла. Серые нарукавники те же, в которых он приносил приглашение Вайса и проверял телеграмму Тане. На верхней пуговице манжеты зацепилась синяя нитка от копировальной бумаги.

– Пусть остаётся. По вагону отдельный акт у Зайделя, иначе бухгалтерия запутается.

– Бухгалтерия не любит две причины на один билет, – тут же соглашается со мной Одинцов.

Я подписываю.

– Маршрут верный? – спрашивает он.

– Верный.

– Время?

– Из пансиона выехали в шесть утра, – вспоминаю я, видя неточное время выезда

– Исправьте и его.

Он предлагает два исправления сразу. На время я смотрел утром собственными глазами. Название товара придумал он, поэтому смешивать их в одном молчании нельзя.

Я зачёркиваю семь одной чертой и пишу «06.00». Ставлю рядом короткую подпись. Название товара не трогаю.

Одинцов следит за ручкой.

– Головки оставляете?

– Вы написали по смыслу? – интересно мне.

Он впервые за разговор смотрит прямо на меня.

– Я мог понять неправильно, – решает все же объяснить свой случайный выбор, хотя теперь точно знает, что написано в нашей четвертой накладной.

Фогель где‑то прочитал содержимое конверта и тут же позвонил Одинцову второй раз.

– Могли, – соглашаюсь я.

Я подписываю задание. Нажимаю сильнее, чем обычно, чтобы подпись прошла через обе копировальные бумаги. На третьем листе проступает «А. Соболев» и хвост исправленной двойки.

Одинцов вынимает копирку, проверяет все экземпляры и ставит штамп на верхнем. Второй кладёт в папку бухгалтерии. Третий оставляет возле журнала.

– Его тоже подшейте, – говорит он. – Для транспортной группы на заводе достаточно заявки Шольца.

– Фрау Зайферт закрывает выезд по своему экземпляру, – отвечаю я. – Она потребует цель и подпись исполнителя.

– У неё есть железнодорожный акт.

– А у представительства есть серьезные расходы до Шёнефельда и обратно. Если экземпляры разойдутся, бухгалтерия вернёт оба.

Одинцов знает порядок лучше меня, именно поэтому спорить ему неудобно. Он берёт третий лист, ставит внизу маленький штамп канцелярии и расписывается в графе выдачи копии. Его подпись короткая, две буквы и дата.

– Передайте Зайферт завтра, – говорит он.

Я отдаю лист Ковальчуку. Майор складывает его один раз, не скрывая название товара.

– Утренний звонок был во сколько? – спрашивает он.

– Около половины двенадцатого.

– А форма выписана вчера.

Одинцов закрывает большой журнал.

– Поездка началась до звонка. Задание должно предшествовать поездке. Или вы хотите оформить нарушение режима отдельным рапортом?

В его голосе нет угрозы. Он предлагает второй правильный документ взамен первого неправильного. Рапорт действительно нужен, если сотрудник выехал за пределы города без оформленного задания. Одинцов не придумал нарушение, он только вовремя нашёл для него форму.

– Пока закончите эту, – говорит Ковальчук.

– Я закончил.

Одинцов убирает верхний экземпляр в папку. Ложная цель поездки исчезает между настоящими расходами на билеты, бензин и гостиницы. Через месяц бухгалтер пролистает строку, проверит сумму и не станет искать какую‑то непонятную ему измерительную головку. Если бумага понадобится не бухгалтеру, найдут и строку, и моё исправление времени, и подпись.

Это заложенная мина под меня и поездку, она ждет проверяющего.

Я забираю ящик с инструментом.

– Борис Сергеевич.

– Да?

– Тане больше не звонили?

Вопрос возникает не по плану. Возможно, я задаю его потому, что на столе лежит старая квитанция. Возможно, хочу увидеть, как быстро Одинцов перейдёт от ловушки, расставленной на меня, к своей обычной работе.

– Не звонили. Телеграмму доставили в субботу утром. Ответа не было.

Он находит квитанцию, ставит на ней номер дела и подшивает в другую папку.

– Если командировку продлят ещё раз, лучше позвоните сами. Между восьмью и девятью линия свободнее.

Совет звучит так, будто последнего часа не было. Люди, работающие вместе, редко получают право полностью прекратить обычные разговоры после первой серьёзной лжи.

Я выхожу в коридор следом за Ковальчуком.

За дверью актового зала репетируют песню к Первому мая. Кто‑то берёт слишком высоко, кто‑то вступает раньше, но вместе получается громко и почти стройно. Внизу тётя Зина всё ещё отвоёвывает гвоздики у автобуса. В кабинете Гурьева сейчас решают, что делать с Фогелем и звонком из Берлина.

Почти две недели назад Андрей Соболев оставил в этой комнате синюю копию настоящего счёта, но к утру она исчезла. Попала к Вайсу, запустила процесс и потом нажала на спусковой крючок пистолета в «Цур Линде».

Сегодня комната встретила меня названием товара, которое четыре человека придумали несколько часов назад за закрытой дверью.

Теперь в серой папке Одинцова лежит лист с моей подписью и ложью, которую те же четыре человека придумали несколько часов назад. Одинцов играет в долгую и уверен, что вскоре моя ложь вызовет много вопросов. А он будет здесь совсем не при чем.

Мы поставили капкан на его курьера. Одинцов первым положил в него бумагу на меня.

В коридоре Ковальчук разворачивает третий экземпляр. Штамп канцелярии лёг поверх буквы в слове «вагонного», подпись Одинцова стоит ниже моей.

– Он явно хотел, чтобы вы исправили название, – говорит майор.

– Или подписал.

– Вы подписали.

– И получили его экземпляр. Это важно, – уверен я.

Ковальчук убирает лист во внутренний карман.

– Это ещё не доказательство связи с Фогелем, – напоминаю ему я.

– Нет. Фогель мог звонить по работе. Одинцов мог придумать товар сам. Номер мог оставить вчера случайно, согласен со мной Ковальчук.