Не время умирать. Назад в ГДР. Дилогия (СИ), стр. 105

Неофициальная часть лежит у меня под рубашкой – плоский конверт с копией четвёртой накладной.

Ковальчук стоит на платформе, не подходя близко к вагону. Сам остаётся возле газетного киоска – человек в застёгнутом пальто, читающий вчерашнюю спортивную страницу. Рат находится где‑то в составе, его людей я не вижу ни на вокзале, ни в окнах, это единственный утешительный признак утра.

– Курьера не брать, – сказал Ковальчук перед тем, как мы разошлись. – Смотрим, кому отдаст. В Берлине его подхватят люди Рата.

– Если возьмёт не тот?

– Тогда этот не тот проведёт день под наблюдением и узнает потом о себе много нового.

– Вилли в деле?

– Вилли возит приветы. Больше ему знать не положено.

Поэтому сейчас Вилли смотрит на меня с большим интересом.

– Герр Соболев? – спрашивает он.

– Да.

– Если вы снова только подожмёте контакт, до Берлина он не доживёт, – заранее довольно скептически к моим способностям относится контрабандист‑проводник.

– Кто поджимал до меня?

– Вчера вокзальный электрик. Позавчера я сам. Поэтому сегодня вызвал завод.

Он показывает свою заявку, хотя моя копия лежит в кармане. Номер вагона, время и описание совпадают. Внизу появилась ещё одна строка. Шольц написал, что неисправность повторилась после включения кипятильника.

– Пассажиры остались без света? – спрашиваю я.

– В купе свет есть. У меня мигает. Пассажиры без кофе остаются, только такое они замечают быстрее.

«Вроде здесь не вагон‑ресторан, кофе проводник обычного вагона не должен разносить, – понимаю я нехитрый бизнес Вилли. – Буфетчики Митропы прикрывают глаз на своего внезапного конкурента, им же проще получается, меньше возиться с тележкой между вагонами. Они сюда даже не заходят, раз вагон Вилли последний».

Вилли отпирает основную дверцу своего купе. В узком служебном отсеке помещаются откидное сиденье, бачок с водой и электрический шкаф. На крючке висит еще одна форменная фуражка, под ней сетка с двумя яблоками и свёртком в серой бумаге. Шольц снимает сетку, чтобы я мог поставить ящик.

– До отправления сорок минут, – говорит он. – За две минуты двери закрываю, даже если вы останетесь внутри.

– После ремонта проеду рядом до Фридрихштрассе. Проверю под нагрузкой, – объясняю я, почему никуда не тороплюсь сейчас.

– Тогда запишите время каждой проверки. В Эльстерверде у нас сменный осмотр, – настаивает Шольц.

Он говорит это без улыбки и остаётся рядом, пока я снимаю кожух. Неисправность здесь серьезная и настоящая. Возле кабельного ввода изоляция потемнела, один зажим ослаб и покрыт мелкой чёрной пылью. При нажатии отвёрткой провод отходит на долю миллиметра. Этого хватает, чтобы под большой нагрузкой контакт нагревался и начинал искрить.

Я прошу включить освещение и кипятильник. Лампа над дверью дважды меркнет. В шкафу появляется сухой треск, защита отключает линию.

– Вот так с Радебойля, – говорит Вилли. – Иногда держится до Вюнсдорфа.

– Я отключу напряжение в вагоне, фонарик для работы у меня есть, – объясняю проводнику и иду в тамбур с его ключом, там щелкаю пакетником.

Повреждённый конец кабеля приходится отрезать. Провода остаётся достаточно, но запас теперь небольшой. Я зачищаю жилу, ставлю новый наконечник, меняю обугленную шайбу и затягиваю зажим. Шольц следит не за руками, а за часами.

– Давно этот вагон за вами? – спрашиваю я.

– Четвёртый год. Раньше ходил в Прагу, теперь чаще в Берлин. Этот шкаф ремонтировали в январе, но тогда меняли другой зажим.

«Ну, с Праги можно всего гораздо больше привезти, наверно, где‑то там и погорел наш Вилли. Но на какой‑то мелочи, раз оставили на железной дороге с явным понижением, – понимаю я. – Вокруг сплошной социализм, везде свои дефициты».

– Кто ещё чинит шкаф? – мне интересно, почему давно не сделали положенный ремонт.

– Кто на линии окажется. У каждой бригады своя запись, а искать предыдущего мастера приходится мне.

Он произносит это устало, не жалуясь мне лично. На рукаве у него след мела от дверной рамы. Вилли замечает его, смачивает палец и трёт ткань, пока остаётся только светлое пятно.

Я снова ухожу включить нагрузку и закрываю шкаф, где не видно ничего запрещенного. Лампа горит ровно, зажим не трещит. Через три минуты металл остаётся холодным.

– До Шёнефельда проверю ещё два раза, – говорю я.

– В моем вагоне есть свободное служебное место. Здесь у меня пассажиры и чай.

Он принимает работу не торопясь. Сначала включает всё сразу, потом по отдельности. Просит погасить свет, снова зажигает и прикладывает пальцы к кожуху. Только после этого расписывается на заявке.

Пока Вилли тщательно проверяет кипятильник, я закрываю основную дверцу и выхожу в тамбур, опускаюсь к нижнему люку. Винт действительно поворачивается ребром монеты. За металлической пластиной лежит сложенная вчетверо схема и три старых листка с датами проверки. Края у них засалены. В глубине кармана прощупывается свободное место шириной с ладонь.

Я сразу же кладу конверт в полость, лучше решить вопрос, пока нет пассажиров. На клапане конверта Рат написал простым карандашом: «Для Г. Из Дрездена». Так, по словам Зайделя, помечают семейные приветы, когда не хотят доверять фамилию бумаге.

Люк встаёт на место. Поперёк щели я прижимаю короткий светлый волос – свой найти не удалось, приходится пожертвовать ниткой из полотенца. Древняя техника, зато не требует батареек и видна издалека.

– Люк исправен, – говорю я, возвращаясь в служебное купе.

– Я это уже говорил, – отзывается Вилли.

Герр Зайдель записывает результат проверки и даёт мне расписаться. В графе «характер работ» он выводит: «Ремонт и регулировка реле отопления, осмотр служебного шкафа». Время – семь пятьдесят восемь.

Эта строчка позже окажется полезнее всего, что мы делаем утром, но сейчас я смотрю на неё просто как на ещё одну бумагу. Бумаги любят скромные входы.

Шольц убирает мою заявку в папку.

– Ничего больше там не нашли?

– Старые отметки. Их давно пора переписать.

– Пусть лежат. Когда новый мастер говорит, что такой поломки раньше не было, я показываю ему всю накопившуюся ранее бумагу.

Если Вилли знает о конвертах, то не даёт этого понять. Если не знает, карман для него действительно хранит только чужую память о старых неисправностях.

Я собираю инструмент, ведь на платформе уже появляются пассажиры.

Вилли надевает белые перчатки и становится другим человеком – подтянутым, быстрым, видящим весь вагон сразу.

– Билеты держать при себе! Багаж под лавки! Голубей не кормить до Эльстерверды! Молодой человек, гитару с прохода, на сидение ее не ставьте, она у вас не член семьи!

Я занимаю место в купе напротив пожилой женщины с мальчиком. Билет у меня настоящий, до Берлина‑Фридрихштрассе, купленный Ковальчуком за час до отправления. Где‑то в соседнем купе едет человек Рата или не едет, угадывать своих по поведению полезно только противнику.

До отправления остаётся восемь минут. Я перехожу в шестой вагон по платформе. Ковальчук сидит в купе у прохода с раскрытой газетой. Напротив него пожилой мужчина чистит варёное яйцо над бумажным пакетом. Скорлупу он складывает туда же, откуда достал соль.

– Ремонт закончен, – говорю я.

Ковальчук не поднимает головы.

– Вещи оставили?

– Старые схемы на месте.

Это единственная фраза, которую нам разрешено произнести о конверте в поезде. Я ставлю свой ящик под сиденье и выхожу в коридор.

Высокого в сером среди пассажиров пока нет. В восемь двенадцать состав дёргается.

Стеклянный свод плывёт назад. За ним проходят мокрые крыши, склады, стрелки, одинокий путеец в оранжевом жилете. Дрезден остаётся в сером утре, ещё не решившем, будет дождь или солнце. На последнем пути стоит товарняк с открытыми платформами, рабочий сидит на буфере и ест хлеб, не обращая внимания на уходящий скорый.

Мальчика зовут Томас. Деревянная лошадь не имеет имени, зато имеет одно красное колесо и три зелёных. Бабушка объясняет, что четвёртое зелёное потерялось в Лейпциге, а красное поставил сосед, потому что ребёнку всё равно, лишь бы ехало.