Добро пожаловать на борт! Что делают бортпроводники во время полета и после приземления, стр. 59

У каждого из нас были знакомые в Леопольдвиле. Этот город был гораздо больше, чем Стэнливиль — там было спокойнее, зато в Леопольдвиле мы могли попить пива и потанцевать. Кто-нибудь из наших знакомых довозил нас потом до отеля. Это была чудесная жизнь».

«Все было так, как я мечтала, — говорит Нира. В конце сороковых она летала с маленькой авиакомпанией, которая в основном перевозила по всему миру священнослужителей. — Я родом из Дакнама — маленькой деревни с семью сотнями жителей рядом с Локереном. В детстве я однажды побывала в Германии, но, работая стюардессой, стала приземляться в Риме, Афинах, Дамаске, Бахрейне, Карачи, Бомбее, Сингапуре, Шанхае и Маниле. А эти отели! Отель Eden в Риме уже тогда был большим и шикарным — на ужин я могла выбрать свежую рыбу, красиво разложенную на подложке изо льда: ее подносили к столу. Это был совершенно другой мир для меня».

Болезнь в Ливане

Помимо прочего Нира вспоминает Grand Hotel в Калькутте, Peninsula Hotel в Гонконге — «где сейчас ты заплатишь минимум пятьсот евро за ночь», — Raffles Hotel в Сингапуре, Taj Mahal Hotel в Бомбее — «весь в белом мраморе» — и Umayyad Hotel, который находится рядом с одноименной мечетью в Дамаске: «Мы посещали ее, потому что приземлялись в основном около полудня и всю вторую половину дня были свободны. Я также видела замок Синдбада-морехода в арабской пустыне. Вечером я могла идти ужинать вместе с мужчинами. Почти всегда мы оставались сидеть за столом часов до одиннадцати вечера, но потом отправлялись спать, потому что в пять утра должны были снова вылетать».

Только один раз в командировке удача отвернулась от Ниры: «Мы вылетели на маленьком самолете с миссионерами и консулом Бельгии, который должен был попасть в Бейрут. В Риме моя лодыжка начала распухать, и к тому времени, как мы приземлились в Ливане, я уже не могла ходить. Вероятно, меня кто-то укусил и у меня началась интоксикация. Консул предложил отвезти меня в отель Dieu de France — университетскую больницу в Бейруте, где меня прооперировали, пока командир и экипаж слетали на Филиппины.

Консул навестил меня пару раз, а на третий день медсестры принесли в мою палату цветы и сладости. По-видимому, о моей истории написали в местной газете. Это как раз было время, когда палестинцы были изгнаны из своей страны евреями. Ливанцы считали, что бельгийцы сделали так много для их палестинских братьев, что стали присылать мне подарки. Они до сих пор остались в моей памяти невероятно дружелюбными и гостеприимными людьми.

В соседней палате лежала женщина, дети которой всегда навещали меня, потому что знали, что я была там совсем одна. Оказалось, что это была знатная семья — сын этой женщины был директором Арабского университета в Бейруте. Он был маронитом и священником в аббатстве в горах. На летние каникулы туда приезжали дети шейхов и эмиров. В 1969 году, больше чем через 15 лет после свадьбы, мы с мужем вместе приехали в Бейрут по приглашению той самой семьи. Мы пробыли там месяц, но даже разговора не было, чтобы мы оставались в отеле. Мы должны были ночевать в их громадном доме».

«Mademoiselle de Paris»

Глаза Норы загораются, когда она рассказывает о своей первой поездке в Нью-Йорк: «Я помню, что мы оставались там на три ночи. Так как я не знала город, то должна была следовать за старшими коллегами. С пилотами мы мало общались, поэтому взяли с собой двух стюардов. Я немного боялась, но они сказали: «Bon, on va prendre la petite. Habille-toi bien ces oir, parce qu’on va manger quelque part spécial» [229]. Я стояла и в напряжении ждала их в холле отеля, но наш ужин оказался вообще не шикарным. Они довели меня до угла Times Square и 42nd Street, где на барной стойке лежали пьянчуги — там можно было купить франкфуртские колбаски. Вот так они мне и лгали вначале.

На следующий вечер я могла пойти с ними при условии, что угощу их пивом. Я сама не пила, но согласилась. Напротив нашего отеля был пиано-бар — еще кое-что, чего я раньше не встречала. Там на пианино играл черный слепой мужчина. Каждый раз, когда он понимал, что мы пришли, он пел для нас «Mademoiselle de Paris». Так приятно!»

Тридцать лет спустя Изабелль наслаждалась там другой не менее чудесной музыкой: «Я пару раз ходила на репетиции в Нью-Йоркскую филармонию и New York City Ballet. Мне это нравилось больше, чем ходить по магазинам с огромным списком покупок. К тому же покупки вызывали стресс, потому что, в отличие от наших предшественников, у нас на все было только двадцать два часа. Но не думайте, что я жалуюсь. Иногда мы оставались по две недели в Азии: пару дней в Дубае, потом Сингапур, затем еще неделя в Бангкоке, а оттуда мы летели в Манилу. Это было очень здорово!

Самое смешное, что мы делились на экипажи Jumbo, где работала я, и экипажи Airbus. Последних мы называли Club Méditerranée, потому что они очень часто летали в курортные места, такие как Дакар и Абиджан, и у них там была фиеста — от начала и до конца. Мы были, так сказать, посерьезнее, но не всегда проводили время вместе. Если у тебя не было желания идти на экскурсию или в бар, ты просто не шел. Точка».

Ковбои и танцоры

Больше всего Изабелль запомнилась ее командировка в Японию: «Мы отправились туда на месяц и каждые два дня летали между Токио и Анкориджем на Аляске. Мне это очень понравилось. За тот месяц мы получили зарплату в Бельгии и командировочные на питание, которые составили почти полную зарплату.

Когда была зима, бортпроводники Sabena летали в Анкоридж кататься на лыжах, но я во время командировки старалась посетить как можно больше достопримечательностей в Японии. Например, после девятичасового рейса из Анкориджа в Японию мы быстро переодевались в туалете и садились на поезд до Киото. В то же время три наши японские стюардессы ездили навестить своих родственников. Это были уникальные недели».

Ингрид де Схрейдер и ее муж Тео были своими людьми в Японии и на Аляске. Sabena пришлось организовать там базу, потому что во времена холодной войны не разрешалось летать в Японию через Советский Союз. «Мы должны были пять раз выполнить такую миссию, — улыбается Ингрид. — Когда тебе выпадает шанс посетить Киото, Хиросиму, Никко, Нагою, гору Фудзи, начинаешь понимать, какое это счастье — иметь такую работу. Разница во времени была огромной — девять часов. Если мы вылетали из Токио вечером, то прилетали в Анкоридж утром того же дня. Когда летели обратно, теряли день. Но потом мы к этому привыкли. Летом мы с экипажем всегда устраивали барбекю. Однажды мы получили приглашение от одного ковбоя покататься на байдарках на его частном озере, однако наш командир не привык к байдаркам, и мы перевернулись. К счастью, Тео отдал мне свои джинсы, поэтому я смогла вернуться в отель более-менее одетой».

Еще большим безумием был поход всей командой в известное кривое кафе. «Оно наполовину осело во время страшного землетрясения в Анкоридже, — продолжает Ингрид. — Владельцы просто оставили здание в таком виде, и это стало привлекать людей со всего мира. Все, кто переступал через кривой порог, вешали деньги и визитные карточки на потолок».

Тео с ухмылкой рассказывает о баре The Bush Company, где танцуют на столах: «Там танцевали самые красивые женщины Америки. Они приезжали туда из Калифорнии, с Гавайских островов. Если вложишь деньги им в брючки, они покажут небольшое шоу. Однажды у входа они попросили Ингрид показать зеленую карту, потому что подумали, что она пришла устраиваться на работу. В то время Ингрид тоже была красивой молодой женщиной, — смеется он. — Ковбои сидели в своих шляпах и заставляли девушек танцевать для них по три-четыре раза. При этом они пили бурбон за бурбоном. Потом они переходили улицу, заползали в свои самолеты, и их моторы ревели где-то в горах. Там часто происходили несчастные случаи».