Добро пожаловать на борт! Что делают бортпроводники во время полета и после приземления, стр. 50

Конечно, я рызыграла небольшую сценку перед нашим Дональдчиком, как я его называла. Пилоты посмеялись вместе со мной и сказали, что я старая дурочка. «Как там твой Дональдчик?» — спрашивали они меня постоянно. «Хорошо, мы почти готовы», — отвечала я.

«Я не забуду этого никогда»

«Когда Дональд после коньяка, который я ему принесла, спросил, хорошо ли я знаю Антверпен, у меня пронеслась перед глазами мечта: я сажаю его в свой Opel Corsa и везу в мой родной город, — улыбается Нора. — Конечно, такого не было. Мы немного поболтали об Антверпене, и после этого я смастерила из двух кресел что-то вроде кровати. Да-да, он был моим принцем».

Потом позвонили из кабины пилотов и сказали: «Дорогая, нам отказывают». Оказалось, что нам нельзя приземляться в Брюсселе из-за сильного тумана. Нас перенаправили в Остенде, что, конечно же, было катастрофой для моего больного Дональда. Возможно, на побережье нам бы пришлось ждать сообщения о том, что погода в Брюсселе наладилась и все это время никто бы не смог покинуть самолет. «This is very, very bad news, Nora» [197], — ответил Дональд. Ему нужно было вовремя попасть в Антверпен на съемки.

В Остенде к нам на борт пришел rep [198] — посоветоваться с командиром. После этого я схватила его и спросила: «Гаде, вы часто ходите в кино?» Он помотал головой — «нет», но я объяснила ему, что Дональд был очень известным актером. Мог бы он сделать исключение и позволить Дональду покинуть борт в Остенде? «Нет, — сказал он. — Если мы так поступим, то все остальные четыреста пассажиров тоже захотят этого». Но я продолжала настаивать: «У него с собой только ручная кладь, не нужно доставать чемодан из багажного отделения». — «Тогда давайте выходите, — сказал rep. — Но побыстрее, так чтобы другие не увидели».

Дональд был вне себя от радости, услышав хорошие новости. Когда он спускался с трапа, я смотрела на него, как мать, выпустившая птенца из гнезда. Он повернулся и сказал: «Nora, I’ll never forget this. Thank you so much» [199]. Я не могла быть счастливее. Это один из самых сентиментальных моментов, которые были у меня в Sabena».

Преступники

Незваные гости

На протяжении всех этих лет самолеты перевозили не только безобидных туристов. Иногда на борту были пассажиры с судимостями. Это могли быть как депортированные из страны преступники, так и типы, работающие внутри самой авиакомпании. Не всегда члены экипажа ведут себя так же безупречно, как выглядят.

«У меня на борту было много людей, которые заказывали свой последний ужин, — говорит Жюли, которая работала как в Delta Airlines, так и в Sabena. — На одном из репатриационных рейсов от Sabena в конце девяностых годов был мужчина, который должен был вернуться в Конакри в Гвинее — в столицу страны, где была очень нестабильная ситуация. Я видела, как мужчины на месте назначения буквально выволокли его из самолета и увели подальше, в ангар. Из-за шума самолета я ничего не слышала, но мы были уверены, что его там казнили. Это был страшный случай, который я буду помнить всегда».

Пине тоже было трудно высаживать на землю людей, которые были обречены: «У меня не очень много опыта в этом, потому что Sobelair не выполняла таких рейсов, мы были чартерной авиакомпанией. Но в конце 1993-го и в начале 1994 года я несколько месяцев работала в Sabena, и однажды в самолет сел мужчина в окружении полицейских. Никто не мог занимать места на рядах впереди и позади него. Нам нельзя было с ним разговаривать, и он выглядел очень несчастным. Это было ужасно».

Моник, которая начала работать в 1954 году, переживала подобное не один раз: «К нам на борт привели одного депортируемого в сопровождении двух жандармов. Он вел себя хорошо в течение всего полета. Мы должны были подать ему еду и держать у себя его паспорт до приземления. Это все».

«Я много раз летал в Африку, поэтому часто перевозил депортируемых, — рассказывает Джон, работавший стюардом в Sabena с 1978 по 2001 год. — Их вносили на борт, закованных в наручники, и они начинали реветь. Персонал принимал это близко к сердцу, особенно после случая с Семирой Адаму [200].

Но послушайте: мы не хотим знать, должен этот человек быть депортирован или нет. Если решение принято в демократической стране, будьте в нем тверды. Если начнете задавать вопросы, то концов не найдете.

Позже у нас появилась такая тенденция: перед регистрацией пассажиров стали информировать о том, что с ними на борту будет депортируемый, и, если набиралось достаточно много протестов, преступника в очередной раз снимали с рейса. Так работали годами. «Позор!» — кричали люди и вскакивали с мест. Капитан оценивал ситуацию как небезопасную, и депортируемого не брали на борт — получается, он по-прежнему мог оставаться в стране».

Пробуждение

«Сегодня у нас почти не бывает INAD’s, — говорит Шанталь из Brussels Airlines. INAD означает inadmissible [201]. — Через какое-то время Sabena попробовала заранее предупреждать пассажиров — «не обращайте внимания, если он начнет кричать» — или сажать депортируемого в самый конец салона. Однако это не всегда помогало. Многое зависело и от страны, в которую он должен был вернуться. С конголезцами, например, было совсем не легко. Они часто сговаривались друг с другом, и экипаж ничего не мог с этим поделать. Или они начинали кричать, что мы расисты. Поначалу мне было очень сложно работать.

Если сегодня на борту должен быть какой-нибудь INAD, то рядом с ним и перед ним обычно сидят какие-нибудь амбалы — такие Рэмбо, с которыми не хочется столкнуться в темном переулке, — продолжает Шанталь. — Со временем я стала понимать, что депортируемый совершил что-то неправильное и что он не вписывается в общество. Я не общаюсь с ним. Его конвоир говорит мне: «Он будет пить колу», — и я стараюсь поменьше о нем думать».

У Изабелль, которая устроилась на работу на шесть лет раньше Шанталь, таких случаев было намного больше, особенно на рейсах в Африку и Европу: «Раньше некоторые командиры отказывались от депортируемых, чтобы избежать суеты в самолете, а теперь они обязаны принимать их на борт.

Была только одна группа людей, которые считали депортацию забавной, — это поляки. Они не были какими-то жестокими преступниками, а просто незаконно оставались в стране. Их выдворяли обратно по семь-восемь раз, а они при этом радовались, потому что летели к своим семьям за счет Бельгии. Через несколько недель после возвращения они снова садились в автобус, следовавший, например, в Лимбург, где занимались сбором фруктов. На таких рейсах царила атмосфера веселья.

Все было совсем по-другому, когда на борт затащили одного раненого марроканца. У него кровь проступала через рубашку, а два жандарма, которые его сопровождали, беспардонно протащили его за руки и посадили между собой. Старший бортпроводник принес полотенце со льдом, чтобы приложить к ране, но жандармы отправили его обратно. Тот мужчина ничего не сказал, но, когда мы приземлились, он начал плакать. Потом его передали местной полиции. В чем он провинился, я не знала, но то, как с ним обращались, было бесчеловечно. Это навсегда запало мне в душу».

«Наша работа заставляет понять, насколько хорошо мы проживаем свою жизнь, — говорит Жюли. — Теперь я не выношу тех, кто постоянно жалуется и ноет. Работая бортпроводниками, мы переживали трудные ситуации, хотели мы того или нет. Это был вынужденный, но ценный опыт».

Валюта и алмазы

Множество девушек и молодых людей, которые, может быть, и были наивными, когда пришли в эту профессию, со временем протрезвели от того, насколько у людей мало благородных намерений. Более того, их самих не раз соблазняли ступить на плохой путь. «В 1970 году мы летали в Тегеран на 707-м «Боинге», — рассказывает Тео, работавший в Sabena. — В Афинах, где мы делали остановку, один пассажир спросил стюардессу, можно ли ему остаться на борту. Я пошел с ним поболтать, и мы начали говорить о Тегеране, дубленках и о том, как я мог провозить их в Бельгию безо всяких проблем. И тут мужчина проявил настоящий интерес. «Вы так легко проходите через таможню?» — спросил он. «По-разному», — ответил я. После этого он спросил: «Может быть, вам интересно зарабатывать большие деньги?» Я начал понимать, к чему он клонит, и вежливо поблагодарил его. Он назвал свое имя — Жорж — и бар в Брюсселе, где я всегда могу его найти, если вдруг передумаю.