Системный тактик 2 (СИ), стр. 28

Получается, что я невольно начал небольшую кампанию по изменению собственной репутации. Если через неделю не появлюсь или появлюсь, но не выдержу даже разминки, люди начнут обсуждать это значительно охотнее, чем само возвращение.

Напротив сели родители. Дверца закрылась, отсекая уличный шум, и карета мягко тронулась с места.

Эдвин некоторое время смотрел в окно, затем перевёл взгляд на меня.

— Ты понимаешь, что к вечеру половина твоей группы будет знать о возвращении?

— И о том, что ты будешь участвовать в предварительном отборе, — добавила Мира. В её голосе слышалось беспокойство. — Эту часть ты произнёс особенно уверенно… Но есть и плюс, — добавила она, не глядя на мужа. — По крайней мере, теперь о намерениях нашего сына посторонние узнаю́т одновременно со мной.

Теперь оба родителя ждали моего ответа. Я не спрашивал разрешения назначать срок возвращения, однако ни отец, ни мать не выглядели сердитыми. Эдвин, наверное, оценивал последствия, Мира беспокоилась, но не превращала сказанное в семейную катастрофу. Между ними оставалось напряжение: мать отвечала мужу ровно, не встречаясь с ним взглядом дольше необходимого, а отец делал вид, что не замечает этой осторожной дистанции.

В моих словах действительно присутствовал дополнительный расчёт, совсем небольшой и почти невинный. Дата и намерение теперь произнесены при свидетелях. Если после осмотра меня попытаются оставить дома без веской причины, речь пойдёт уже не только о материнской осторожности: придётся отменять публично обозначенное возвращение, объясняться с наставниками и наносить пусть слабенький, но все-же удар по репутации наследника.

Об этой части рассуждений я, разумеется, сообщать не собирался.

— Я не обещал Бренну, что непременно вернусь, — примирительно сказал я. — Назвал условие: сначала осмотр Варрена, затем решение. Это полностью соответствует нашей договорённости.

— Однако срок ты всё-таки обозначил, — напомнила Мира.

— Сейчас в лицее никто не понимает, вернусь ли я вообще. Одни решили, что я больше не способен учиться, другие — что меня окончательно убрали из группы. Надо было дать им конкретику.

Карета повернула на широкую улицу. Колёса мягко загрохотали на швах между каменными плитами. За окном проплывали серые фасады с узкими окнами, вывески страховых контор, книжных лавок и мастерских артефакторов. Под навесом булочной собирались люди, пережидающие дождь, чуть дальше грузчики перекатывали к складу бочки, а мальчишка-разносчик пробирался между экипажами, прижимая к груди накрытую пачку газет.

— Если будет известно, что я собираюсь вернуться в начале следующей недели, моё отсутствие перестаёт выглядеть окончательным, — объяснил я. — Кроме того, возвращение не означает немедленного возобновления всех упражнений. Можно начать с теории, наблюдения за тренировками и учебных материалов, а допустимую нагрузку определит Варрен.

Последний довод предназначался прежде всего Мире. Возвращение в лицей больше не звучало как немедленный спарринг с деревянным оружием, где вся группа будет пытаться избить милого Корбина.

Мать разгладила пальцами складку на платье, обдумывая услышанное.

— Если Варрен разрешит присутствовать на занятиях, но запретит тренировки, ты согласишься только присутствовать?

— Если ограничения будут обоснованными, соглашусь. Мне важно вернуться к обучению, а не доказать способность истязать себя на глазах у наставников… Кроме того, я думаю, что все получилось как нельзя лучше. Бренн подходит для такой новости лучше остальных: он любит спорить, но выдумывать что-то и разносить эти выдумки не станет.

— А что ты можешь сказать о девушках, которые пришли вместе с Бренном?

— Я их не знаю, однако никакой тайны не было. Даже если они перескажут разговор, ничего опасного не произойдёт.

— Нелла Роуд непременно перескажет, — уверенно произнесла мать. — Я знакома с её тёткой, в их семье новости считают общим достоянием.

Удивительно, мам. Это как судить о тебе по Лиане?

Эдвин тоже посмотрел на жену.

— Ты определила характер её родни по одному имени?

— Я помню людей, с которыми встречаюсь на приёмах, — ответила Мира без улыбки, после чего замолчала и отвернулась к окну, снова напоминая, что договор со мной не означал примирения с Эдвином.

Ох уж эта ревность…

Карета спустилась ближе к реке. Между домами мелькнула полоса тёмной воды, над крышами складов величаво проплыли мачты. На перекрёстке экипаж замедлился, пропуская телегу с мокрыми канатами. А я смотрел в окно и снова думал о встрече.

Да, первый выход прошел успешно, по-максимуму. Я договорился с матерью, мелькнул в обществе и даже купил Элине пирожные.

Глава 12

Я проснулся от бледного света, пробивавшегося сквозь щель между шторами, и ещё до того, как открыл глаза, понял: тело болит. Особенно настойчиво о себе напоминали плечи, правое бедро и две полосы мышц вдоль позвоночника, словно Хорн вчера не обучал меня одному удару, а несколько часов использовал в качестве учебного манекена. Однако боль оказалась почти приятной. В ней не было вязкой слабости последних дней, той болезненной пустоты, когда ты даже отжаться не можешь и следишь за собственными ногами, чтобы не дай бог не запнуться.

Я сел на кровати. По сложившейся привычке несколько секунд ждал хотя бы легкого головокружения, но комната оставалась неподвижной, столбик балдахина не поплыл в сторону.

Я опустил ноги и осторожно перенёс вес вперёд. Правая ступня оказалась именно там, куда я собирался её поставить. Когда потянулся за халатом, пальцы с первого раза зацепили ткань, а пояс удалось завязать без долгой борьбы с непослушными концами. Руки по-прежнему двигались медленно, но по сравнению с первым утром я почти сверхчеловек.

Перед глазами возникло полупрозрачное окно.

Физическое восстановление продолжается

Ловкость: 5 → 6

Всего одна единица (причём до нормального тренированного тела пятнадцатилетнего юноши мне по-прежнему оставалось неприлично далеко), и всё же разница ощущалась. Система назвала это Ловкостью и увеличила показатель на пятую часть, но в действительности изменилась не одна скорость рук: подросла координация, чувство собственного тела, ослабла та самая «деревянность». А! Самое главное, что раньше левая половина будто получала приказ на долю мгновения позже правой, теперь же это запаздывание исчезло. Я похлопал в ладоши, попеременно подвигал ногами. Действительно исчезло и легкое онемение, и завышенный «пинг» левой ноги.

Фокус: 14/14

Вот это уже приятно. Вчерашних остатков фокуса и короткого отдыха хватило, чтобы заполнить фокус полностью. Нет неприятного ощущения упущенного ресурса.

Значит, если у меня остается две единицы, я за ночь восполняю восемь. А если четыре — то целых десять! Математика проста, и вдобавок ко второму варианту идет еще и отсутствие головной боли.

До столовой добираться было быстрее и легче. Лестница всё ещё требовала внимания, но ноги больше не походили на деревянные колодки. Я не хватался за перила на каждой ступени: ладонь ложилась на гладкое дерево только когда мне действительно требовалась опора, и так же спокойно отпускала его перед следующим шагом. Томас шёл на полшага позади, готовый подхватить меня при первом неверном движении, однако за весь путь ни разу не приблизил руки.

В столовой уже собралась семья. Элина ела кашу и одновременно разглядывала уцелевшую сахарную фиалку, которую принесла с собой на отдельном блюдце. Судя попредвкушающему лицу сестры, цветок ожидало торжественное съедение.

Вчера, когда мы вернулись, сестра принципиально не собиралась первой спрашивать, где пропадали родители и брат, однако голубую коробку заметила мгновенно. Я назвал пирожные компенсацией пострадавшей стороне, на что Элина с достоинством заявила, что никакой пострадавшей стороной не является. Тогда я предложил: не стоит ли в таком случае отдать десерт слугам? Это заставило Элину быстро пересмотреть юридическую позицию: сестра тут же сказала, что раз пирожные уже принесли в дом, не оценить усилия поваров было бы невежливо.