Системный тактик 2 (СИ), стр. 14

До комнаты я дошел сам, ступая медленной и неровной походкой. В голове билась мысль: я был чудовищно несправедлив к Мире.

Да, ее забота действительно могла быть разрушительной. Если человека всю жизнь оберегать от проблем, при первом настоящем испытании он сломается. Но теперь эта забота была не прихотью глупой женщины, решившей сделать из сына комнатную зверушку.

Смерть собственного ребенка считается одним из самых тяжелых видов утраты. Не должны дети уходить раньше родителей, это противоречит нашей природе, нашей биологии.

У некоторых (и Мира, похоже, в их числе) такая утрата не переходит в спокойную память. Она застревает, гниет, превращается в длительное состояние, где тоска, вина, тревога и злость на себя и на мир мешают жить годами. А если после такой потери и рождается следующий ребенок, он становится доказательством, что мир всё-таки может вернуть что-то живое. И одновременно — постоянным напоминанием, что мир уже однажды забирал.

Родитель начинает видеть опасность не там, где она есть, а там, где она может быть. Кашель — предвестник болезни. Лицей — площадка, где мальчик может сломать шею на тренировке. Арка…

На мысли об Арке я поморщился и сел на край кровати, потому что представить реакцию Миры оказалось весьма просто. Для меня Арка была путем к развитию, к силе. Для нее Арка прозвучит как «мам, я собираюсь добровольно зайти туда, где меня могут убить».

При такой травме Мира не задастся вопросом, обоснован ли ее страх. Как человек, боящийся высоты, не может подойти к панорамному окну на двадцатом этаже, потому что его мозг твердит ему: там смерть. Можно сколько угодно объяснять, что стекло крепкое, что инженеры не идиоты, здание стоит десять лет и никто ни разу не выпадал из окна, но толку не будет.

Я вспомнил, как Мира смотрела на меня после срыва. Не как на подростка, пережившего опасный магический инцидент, а как на чудом не потерянного младенца. Тогда меня это раздражало. Теперь раздражало тоже, но к эмоциям добавилось и понимание ее мотивов.

В этом мире психологов не было. Были лекари тела, лекари каналов, духовники, подруги, священники, наставники, молитвы и советы в духе «потерпи, время лечит».

Я не смогу вылечить Миру. У меня нет нужного образования, знаний и, будем честны, права лезть в ее душу. Но это не значит, что нужно сдаться ее страху. Сострадание не обязано становиться капитуляцией. Можно признавать боль человека и при этом не позволять этой боли управлять его жизнью.

Я лег на кровать, уставился в потолок и поймал себя на мысли, что не знаю имени той девочки, моей сестры, прожившей три дня.

Не знаю даже, было ли у нее имя.

Может, Мира успела назвать ее. Может, Эдвин запретил произносить имя, чтобы жена не тонула в нем снова и снова. Может, Корбин знал и забыл из-за срыва. Память молчала.

Что делать с матерью?

В ближайшее время я точно не буду говорить ей о классе. Нужно обставить разговор и приподнести информацию так, чтобы она услышала не «я когда-нибудь пойду за Арку, где меня убьют», а что-то более радужное и приближенное к реальности.

Я зевнул и почувствовал, как слипаются глаза.

Как хорошо, что мне не обязательно придумывать что-то сейчас. Как приятно отложить этот разговор на потом.

Глава 6

Сквозь неплотно сведённые тяжёлые шторы пробивались лучи солнца. Полоса пересекала ковёр, край кровати и носок моего башмака, который я вчера сбросил на пол, не озаботившись даже тем, чтобы поставить их аккуратно — было не до того.

Судя по всем, утро уже давно перестало быть ранним. В комнате смешались запахи пепла из камина и горького настоя из коры и мяты. На языке до сих пор держался древесный привкус лекарства, словно я выпил его не вчера, а минут десять назад.

Головная боль утихла. Хоть здесь без изменений — за ночь организм достаточно восстановился.

За стенами жил огромный дом. Где-то внизу закрыли дверцу печи, по мостовой прошёл экипаж (дробный грохот колёс по брусчатке на несколько секунд проник сюда, вода в стакане на столике задрожала), затем в коридоре протяжно скрипнула половица. Шаги приблизились неторопливо, без воровской осторожности или хозяйской уверенности. Некто остановился за дверью, после чего раздались два аккуратнных удара костяшками.

— Господин Корбин? — тихо позвал Томас. — Лорд Эдвин просил передать вам записку. И мастер Хорн уже прибыл в дом и попросил узнать, желаете ли вы начать занятия.

Я сел, переждал короткое головокружение и опустил ноги на ковёр.

Холод от ткани добрался до ступней быстрее, чем я дошёл до кресла. На спинке висел тёмно-синий домашний халат — тяжёлый, тёплый, с вышитым серебряной нитью гербом Даллосов. Я накинул его поверх ночной рубашки, затянул пояс и убедился, что теперь выгляжу умеренно прилично.

— Входи, Томас.

Лакей появился не с запиской в обычном смысле. Плотную бумагу сложили вдвое и запечатали тёмно-зелёным воском с оттиском личного перстня отца, будто между спальней и кабинетом пролегали многие километры пути, а не один коридор и лестница. Чтобы исключить любопытство слуг? Информация в записке настолько важна?

— Который час? — спросил я, принимая послание.

— Без четверти одиннадцать, господин Корбин.

Я досадливо поморщился. Обычный человек порадовался бы хорошему сну; я же собирался поговорить с отцом сразу после завтрака, а теперь, как выяснилось, и завтрак пропустил.

Надеюсь, отец удержался и не раскрыл матери мой маленький секрет.

— Завтрак закончился около полутора часов назад, — ответил Томас, предугадывая вопрос. — Леди Мира приказала вас не будить.

Чтобы понять, насколько сон помог восстановиться, я вызвал системное окно. Перед глазами возникли полупрозрачные строки.

Фокус: 10/14

Всего десять единиц из четырнадцати. После полноценной ночи ресурс восстановился не полностью, хотя вчера я рассчитывал проснуться с заполненной шкалой. Либо перегрузка оставила более глубокий след, чем казалось, либо сон возвращает около восьми единиц.

В любом случае стратегия «можно тратить всё, ночью все равно восстановлюсь» только что пошатнулась. Следовало выяснить скорость восстановления (и есть ли шанс это восстановление ускорить).

Я закрыл окно и вернулся к Томасу, который всё это время смотрел в точку над моим плечом с профессиональным выражением лица человека, не замечающего хозяйских странностей.

— Можешь идти. И подай, пожалуйста, завтрак в комнату.

— Да, господин Корбин.

Лакей поклонился и вышел. Дверь закрылась, приглушив звуки коридора, а печать сломалась под моим пальцем с сухим хрустом.

Почерк Эдвина оказался строгим, угловатым и настолько разборчивым, что это даже раздражало.

Корбин.

Мире о твоём классе я пока ничего не сообщил.

Хорн прибыл для обычного занятия. Ему передали, что ты спишь после вчерашних нагрузок.

Когда проснёшься, поешь и зайди ко мне. Прежде чем привлекать лекаря или наставника, мы определим, кому следует знать о классе, какие проверки допустимы и на каких условиях ты продолжишь пользоваться навыками.

Я готов выслушать твои условия. Это не означает, что я соглашусь со всеми.

До нашего разговора не применяй Анализ. Это просьба, не приказ.

Буквы в последней фразе слегка уходили вверх, а нажим на слове «просьба» оказался таким, что перо царапало бумагу. Отцу, вероятно, пришлось приложить немало усилий, чтобы написать эти слова.

Томас вернулся через несколько минут с подносом, на котором помещались омлет с жареными грибами, горячий хлеб, масло и крепкий чай. Мира явно вмешалась в состав завтрака: рядом стояла чашка лёгкого мясного бульона и лежала записка с напоминанием, что настой от головной боли нельзя принимать натощак.

Ел я медленно, тщательно пережевывая, как раз таки потому, что желудок голодным псом бросался на ребра и бурчал. Хватит, я однажды уже поторопился во время еды.