Звоните Манькову! Дилогия (СИ), стр. 97

Работа закипела практически сразу. Гарик с Толиком пыхтели над каким‑то массивным стеллажом, а Кабан с красным лицом пытался оторвать от пола циклопического вида двухтумбовый стол. Степан стоял рядом и критически осматривал этот мебельный монолит.

– Молодцы, орлы, – довольно хмыкнул я, поправляя галстук. – Сразу видно – серьезные люди впряглись.

Степан медленно выпрямился, стряхнул пыль с ладоней и посмотрел на меня с каким‑то особенным прищуренным взглядом. Он выразительно похлопал по пыльной столешнице.

– Как раз тебя‑то нам и не хватало. Давай, берись за тот край.

Моя начальственная ухмылка мгновенно испарилась.

– Э‑э‑э, стоп, Степа. Я, вообще‑то, директор, – возмутился я, машинально делая шаг назад к спасительной лестнице. – Мое дело – бумаги, стратегия, общее руководство процессом…

– Вот именно, – невозмутимо парировал бывший опер. – Что‑то ты у нас, Олег, слишком быстро в директора выбился. Не успел контору открыть, а уже белоручкой заделался. А авторитетный руководитель всегда подает подчиненным личный пример. И несет самое тяжелое, чтобы этот самый авторитет в коллективе поддерживать.

– Но я…

– Никаких «но», – мягко перебил он. – Хватай стол, стратег, и потащили. Не задерживай процесс.

Возражений у меня не нашлось. Тем более, что я собирался Степана попросить об одном одолжении. Крайне личном. Поэтому я обреченно вздохнул, стянул пиджак, аккуратно повесил его на ручку двери и впрягся в перетаскивание тяжелого советского наследия.

Впятером дело пошло веселее. Мы с Толиком и Гариком взяли на себя стеллаж, а Степан с Кабаном вцепились в тот самый стол‑монолит. На лестничном пролете, когда дыхание начало сбиваться, Кабан решил, что пришло время хоть как‑то восстановить свое реноме. Открыто бунтовать он уже не решался, но мелкое желание сохранить лицо погнало его в словесные дебри.

– Я, командир, так‑то не привык мебель таскать, – пыхтя и перехватывая скользкий край стола, начал набивать себе цену здоровяк. – Мы на районе серьезные дела крутим. Я таким борзым, кто нас строить пытался, быстро рога обламывал. В прошлом месяце к нам один каратист местный пришел права качать… ну мы его и упаковали быстро.

Степан даже шага не сбавил, продолжая монотонно подниматься ступенька за ступенькой.

– Да ты что? – с вежливым интересом переспросил он. – Прямо‑таки упаковали? И как, в честном бою? Один на один?

– Ну… зачем? – Кабан чуть замялся. – У нас братва. Мы его у подъезда зажали. Он дернулся было, а мы ему популярно объяснили, что он не прав.

– Братва – это сколько? – ровным тоном уточнил Степан.

– Ну… я, Сиплый, Дрон… человек восемь нас было.

Степан остановился на площадке между этажами и аккуратно опустил свой край стола на бетон. Кабану пришлось сделать то же самое.

– Восемь на одного, – задумчиво протянул бывший опер, глядя на тяжело дышащего парня. – Сильно. Прямо Куликовская битва. И как мы это в мемуарах запишем? Как героический подвиг?

Гарик, который в этот момент тащил с нами полки, не удержался от насмешливого комментария:

– Да ладно тебе заливать, Кабан. Этот каратист… пока мы его пугали, из кармана кухонный нож достал. Так мы от него через заборы прыгали, ты еще штаны порвал. Тоже мне, вспомнил победу.

Как я изначально и думал, «братва» Толика ничего серьезного из себя не представляла. И Гарику хватало мозгов, чтобы правильно оценить свое место в пищевой цепочке. Лучше уж столы таскать с тумбочками, чем в подворотне от нелепого удара ножом загибаться.

Кабан густо покраснел.

– Слышь, ты! – огрызнулся он на Гарика, пытаясь защититься. – На улице закон такой! Толпой давить надо! Сила – когда нас много!

В разговор вклинился Степан.

– На улице, у шпаны – может быть, – коротко рубнул он. – Но логика стаи – это логика трусов, парень. Когда вас восемь – никто ни за что лично не отвечает. Спрятаться за чужие спины легко.

Кабан насупился, но промолчал.

– Сила – это не когда ты из‑за спин семерых товарищей гавкаешь на одного, – тихо, без всякого пафоса, но так, что слова впечатывались в мозг, продолжил Степан. – Настоящая сила – это когда ты стоишь один. А эта самая толпа из восьми человек стоит напротив… и не решается сделать к тебе шаг. Понял разницу? Хочешь работать здесь – учись отвечать за себя сам, а не толпой. Взяли!

Он снова ухватился за стол. Кабан без единого возражения, подхватил свою сторону. Это был первый раз, когда он услышал не насмешку, а жесткий урок от человека, которого стоило уважать.

Спустя десять минут, когда мы дотащили всё до кабинета, Степан с Гариком и Толиком ушли прикидывать расстановку. Мы с Кабаном остались в коридоре.

Здоровяк вытер мокрый лоб, оглянулся на дверь, за которой скрылся наш начальник безопасности, подошел ко мне и спросил тихо, без привычной уличной распальцовки:

– Слушай, Маньков… Нам Толик болтал, что этот Степа серьезный тип? В розыске служил, на войне был?

– Правда, – я посмотрел на него. – Он видел то, от чего вы с вашей дворовой братвой поседели бы за пять минут. Так что слушай его. Плохому не научит.

Кабан ничего не ответил. Он не стал извиняться или рассыпаться в признаниях. Просто молча кивнул, и в его взгляде, направленном на дверь кабинета, дешевый уличный понт окончательно сменился первым ростком искреннего уважения.

Глава 21

Степан распрощался с бывшей шпаной только после того, как мы наконец‑то расставили всю мебель в обоих кабинетах. Под конец мероприятия по перетаскиванию тяжестей он потратил еще минут десять, доходчиво объясняя новобранцам, почему на работу надо приходить вовремя, в приличном виде и абсолютно трезвыми. Я в этот педагогический процесс благоразумно не лез. Степан с таким контингентом умел ладить на порядок лучше меня. Да что там ладить – Кабан с Гариком теперь буквально в рот ему заглядывали!

Я дождался окончания воспитательной беседы, убедился, что за парнями закрылась дверь, и подошел к Степану.

– Слушай, Степа, у меня к тебе огромная просьба есть.

Бывший опер демонстративно потер поясницу, разминая уставшие мышцы, и подозрительно прищурился.

– Если ты сейчас скажешь, что тот дубовый стол нужно спустить обратно в подвал – я увольняюсь прямо сейчас, Олег. Так и знай.

– Да нет, я серьезно, – усмехнулся я. – Посоветуй кого‑нибудь из таксистской братии. Мне сегодня вечером скататься кое‑куда надо. За город. Но чтобы машина была нормальная, не убитая в хлам «копейка», и водила надежный. Чтобы, знаешь, по высшему разряду всё было.

Степан скептически хмыкнул, доставая из кармана пачку сигарет.

– По высшему, говоришь? По высшему разряду в этом городе я могу посоветовать только… себя. Моя «Волга» в идеальном состоянии, сам видел. И водитель я, скромно замечу, сильно получше любого бомбилы с вокзала.

– Не, Степа, – я потер шею, чувствуя себя немного неловко. – Мне тебя о таком просить уже как‑то не по чину. Мы же теперь вроде как полноправные партнеры, начальники в одной конторе… а тут я тебя чисто отвезти‑привезти прошу, как личного извозчика. Неудобно.

Степан чиркнул спичкой, прикурил и выпустил струю дыма в приоткрытую форточку.

– Очень надо? – спокойно спросил он, пропустив мои рассуждения о субординации мимо ушей.

– Позарез.

Бывший опер внимательно посмотрел мне в глаза, видимо, оценивая градус моей проблемы по своей специфической шкале.

– Стрелять не придется? – деловито, без тени иронии уточнил он.

– Да нет, ты что! – я аж руками замахал от такой перспективы. – Какая стрельба? У меня свидание намечается!

Степан посмотрел на меня как на умалишенного.

– Свидание? А нафига тогда за город переться, да еще на ночь глядя? Ты маньяк, что ли, по лесам девок катать? Деньги‑то у тебя вообще есть на культурный отдых?

Я молча кивнул.

– Ну так и своди ее как нормальный человек в ресторан гостиницы «Москва», – пожал плечами Степан, выдавая самую очевидную, по его мнению, базу. – Там центр, люстры красивые висят, приличные люди сидят…