Лепестки Павильона Хризантем (СИ), стр. 21

— Тогда… — красный из Тайра окидывает меня взглядом с ног до головы и снова поворачивается к черному, седобородому. — Насколько я понимаю, сдаться вы отказываетесь, Хитоцуми-сан?

— Пожалуйста, не унижайте моего имени, Мицусада-сан. — кланяется в ответ седобородый. — Мы исполняем приказ Императора и единственный путь, которым все может закончиться — это если вы и ваши люди сдадутся нам. Со своей стороны обещаю вам что мы будем обращаться со сдавшимися в плен, как и положено соответственно статусу каждого.

— Хм. — красный наклоняет голову. Окидывает взглядом сперва свое воинство, красных за его спиной полным-полно, наверное, добрая сотня будет. И в отличие от черных они как раз замечательно подготовлены чтобы биться в тесноте павильона, у них короткие клинки и абордажные топоры с крючьями, вместо луков — короткие арбалеты, такие, чтобы выстрелить раз и отбросить в сторону. Черных же осталась жалкая кучка, едва ли пять человек во главе с седобородым, да и то парочка из них ранены, едва на ногах держаться, это видно. Вся эта картина являет собой значимый контраст со словами черного.

— Я уважаю ваше решение, Хитоцуми-сан. — говорит красный. — Ничего иного от знаменитого Одноглазого Демона я и не ожидал. Однако… — он бросает быстрый взгляд на меня. — Вы же видите, что вызов вам бросает девушка? На ней нет доспехов и… — еще один быстрый взгляд: — Она ранена.

Я опускаю взгляд. Я — ранена? Но где? Кровь, которая на мне — не моя… разве что коленка замотана повязкой и левая рука… порез, что я замотала тряпкой. Может еще парочка синяков, но кто в такой ситуации синяки считает?

— Все верно. — кивает седобородый. — Госпожа Такэда! Вы можете отступить и никакого ущерба чести рода Такэда не будет. Вы и так уже сделали… достаточно. Поединок с вами не несет ни мне, ни вам никакой чести. Победить женщину, которая уже ранена и без доспеха… — он качает головой. — Проиграть — и вовсе немыслимо. Но я готов дать вам возможность… если вы уверены в своем выборе.

— Я уверена. — отвечаю я, выпрямляясь. Зачем я это делаю?

— Что же… — вздыхает седобородый и вкладывает свой меч в ножны. — Мицусада-сан, боюсь вам и вашим людям придется подождать. — он достает короткий клинок-танто и буквально срезает с себя правый наплечник. Тот падает вниз с глухим стуком.

— Понимаю, Хицутоми-сан. — кивает красный. — мы подождем. — он поднимает руку и остальные красные — подаются чуть назад, образовывая круг. На пол падает еще один наплечник. Я приподнимаю бровь. Господин Хитоцуми, Одноглазый Демон — решил играть по-честному? Это… интересно.

— Акута-кун. — командует седобородый, продолжая снимать с себя доспехи. — Ты сдашься в плен.

— Но… — вскидывается было тот самый молодой с порезанной рукой. Жив все-таки, смотри какой живучий, думаю я.

— Ты — расскажешь о том, как все было. Про каждого. — говорит седобородый и молодой затыкается, кланяясь. Вот в чем дело, думаю я, не рассказал — не было. Все что сегодня произошло в Павильоне Весенней Луны теперь станет материалом для песен, басен и героических эпосов, а значит кто-то должен про это рассказать. Представляю, чего там про меня наплетут…

— … особенно про Подвиг Вдовы Такэда, про ту, что в одиночку убила два десятка воинов в темноте. — продолжает седобородый и красные из Тайра — переглядываются, а затем — поворачивают головы ко мне, разглядывая меня внимательней.

— Ту, что вызвала Господина Суругу, сотника из рода Минамото на поединок и убила его, поразив сперва в руки, так что он не мог сражаться, а уже потом — сбила с головы шлем и добила ударом в затылок. — продолжает седобородый и я понимаю, что он делает. Он — закрепляет легенду. Он уже обречен, и он знает об этом, но он хочет уйти на своих условиях. Во-первых, он раздувает мою значимость и опасность, так он поднимет значимость собственной смерти от моей руки… ну или если он выиграет — то значимость своей победы. Во-вторых, снимает вопрос о его выстреле господину Суруга в затылок, ему-то уже все равно, но уверена, что у старого перца есть семья, дети, жена и даже внуки. Им не все равно, за его поступки будут отвечать они, здесь с этим строго. И в-третьих, снимая доспехи, он предлагает бой на равных, формально он не обязан это делать, но такое точно останется в памяти… плюс пока он снимает их — он и сам может отдохнуть и его люди тоже в себя придут. Не то, чтобы это сейчас имело какое-то значение…

Глядя на то, как последние куски брони падают вниз я думаю о том, что не испытываю уже ничего. Я перегорела. Императрица выиграла в свою странную игру, ведь кто бы ни был в красном паланкине — это точно была не Рэнка, я узнала бы ее, даже с шелковым покрывалом на лице. Да и красные были слишком спокойны, глядя на паланкин… а значит там был кто-то другой. Кто? Скорее всего — Мамочка Фудзино, вот кто, думаю я, мысленно ужасаясь этой простой мысли. Я не видела ее довольно давно, она успела бы забраться в паланкин и принять смерть, предназначенную Императрице. Почему она? Да потому что именно смерть Фудзино принесет Рэнке наибольшие дивиденды. Одно дело если там была служанка какая-нибудь, подумаешь. И совсем другое дело — Легенда о Спасении Императрицы. Когда старшая фрейлина, она же лучшая подруга — спасает Рэнку, вытолкав ее в подземный ход или спрятав в шкафу, сама же садится в паланкин, чтобы у нападающих не возникло мысли поискать вокруг — вот это совсем другое дело. Ни я, ни Ханами, ни даже химэ для такого дела не годимся, тем более что химэ и так была подставлена под забой. Так что скорей всего в красном паланкине, пронзенная стрелами сейчас лежит Мамочка Фудзино… я бы хотела ошибаться, правда.

И поэтому я не испытываю ненависти к седобородому. Он такая же пешка в этом кровавом спектакле, шахматная фигура, которой жертвуют. Мы с ним стоим на одной шахматной доске и вся гордость, которая еще остается у пешки — это умереть с достоинством. Уйти на своих условиях. Поэтому у меня нет ненависти, есть только бесконечная усталость…

— Я готов. — наконец говорит седобородый Хитоцуми, он скинул даже темный поддоспешник и остался в обычном косодэ с рисунком каких-то цветов. На груди, в черном кругу — скрещенные перья, камон рода Абэ. Он поводит плечом, вытягивая правую руку из рукава, освобождая одно плечо и оставшись вот так — с наполовину обнаженной грудью и одной голой рукой, я вижу туго перевитые канаты мышц и сухожилий. Внизу у него — черные штаны-хакама, на ногах сандалии и… все. Пожалуй, можно сказать, что мы равны. В первый раз за все время у меня будет поединок с человеком, который не закрыт броней доспеха… он же видел на что я способна с мечом в руках, значит он — самоубийца. Старый ублюдок решил уйти на своих условиях — раздуть из меня легенду и умереть от руки легенды. Теперь что бы я не делала, как бы я его не убила — это сыграет ему на руку. Вернее — на руку его семье и потомкам.

Наверное, раньше я бы возмутилась. Попробовала бы найти такой способ, при котором его имя бы полоскали и трепали бы с позором и стыдом. «Тот самый Хитоцуми, которого убили так позорно» или «тот самый Хитоцуми, которого оставили жить оскопленным слепцом». Но сейчас… сейчас мне было все равно. Этот человек пришел исполнить свой долг как его понимает и исполнил его до конца. Он и я не можем сосуществовать в этом мире одновременно, а потому я убью его сейчас. Но я не стану издеваться над ним. В чем заключается милосердие? В остроте лезвия…

Глава 12

Снова я стою в круге и напротив меня — стоит человек, которого мне нужно убить. Но на этот раз круг образован воинами в алых доспехах с камоном махаона на них. Людей что стояли в прошлом кругу почти не осталось в живых, как же быстро все меняется. Изменилась и обстановка, никто никуда не торопится, воины Тайра только что вскрыли раковую опухоль Императорского Дворца, Лорд Фудзивара-но Токихиро, глава Императорской Гвардии и союзные ему лорды из семейств Минамото и Абэ — подняли мятеж и пытались убить Императрицу! И только верные престолу войска рода Тайра сумели остановить это покушение, они и старшая фрейлина самой Императрицы, госпожа Фудзино… ну и там какая-то челядь. Так скажут в столице, когда город проснется с утра, когда будут объявлены вне закона рода Фудзивара, Минамото и Абэ, когда воины в алых доспехах придут арестовывать смутьянов, выдергивая их из постелей и объятий любимых жен и наложниц. Про танцовщиц Бай Лин упомянут вскользь — дескать были такие, да все вышли, перерезали их мятежники, какой ужас, бедных девочек… про слуг вовсе не вспомнят. В истории останется Господин Такэда, который встал на пути черных первым, останется Мамочка Фудзино, если это она сейчас лежит мертвым телом в паланкине и… я.