Кислотные сны. Удивительная история секретных программ ЦРУ «МК-Ультра», «Синешейка», «Артишок», стр. 77
У некоторых Братьев начали возникать сомнения по поводу того, как действовал Старк. Скалли, например, решил уйти из кислотного бизнеса вскоре после того, как Старк появился на экране летом 1969 года. В этом новичке было что-то настораживающее. Его вкрадчивые манеры казались совершенно непохожими на традиции психоделического движения, и Скалли не доверял ему. Человек с бисексуальными наклонностями, Старк использовал наркотики и секс, чтобы манипулировать людьми. Время от времени он заигрывал с кем-нибудь из Братьев. Это беспокоило Скалли не так сильно, как общее ощущение, что Старк был неприятным персонажем. Его интуиция оказалась верной, поскольку почти все деньги и собственность Старка оказались записаны на его имя после того, как федералы разгромили сеть Brotherhood в начале 1970-х годов.
«Должно быть, он считал нас настоящими слабаками», — сказал Скалли, который во многом объяснял свою собственную наивность увлечением ЛСД. «Мы с друзьями думали, что прием кислоты обязательно сделает людей очень мягкими, очень честными, очень открытыми и гораздо больше заботящимися друг о друге и планете», — объяснил он. «Но, на самом деле, это была всего лишь проекция нашей собственной поездки. Это не имело ничего общего с реальностью, и мы могли игнорировать то, что происходило на самом деле, в течение ряда лет… У многих людей были разные причины для того, что они делали, и все они были родом из совершенно разных мест. Из-за ощущения, которое возникает, когда ты обкурен кислотой, — что ты един с другими, — ты думаешь, что люди, с которыми ты рядом, понимают тебя и соглашаются с тобой, даже если это может быть совсем не так. Я уверен, что это ввело в заблуждение многих людей».
Оглядываясь назад, Скалли понял, что мифология любви и мира, связанная с ЛСД, делала эту сцену особенно привлекательной для жуликов и аферистов, которые утверждали, что у них были возвышенные мотивы. Это отчасти объясняет, как такой совершенно незнакомый человек, как Старк, смог с такой легкостью проникнуть в ядро Братства и занять командное положение в организации. Его судьбоносное появление на ранчо Идилвайлд совпало с неприятными переменами, начавшимися летом 1969 года, когда умер Григгс и Хичкок ушел из группы. По иронии судьбы, все пошло наперекосяк как раз тогда, когда поколение ЛСД праздновали свой величайший общественный триумф в дождливые выходные на севере штата Нью-Йорк.
Это было потрясающее зрелище: широкое, пологое пастбище, вымощенное людьми, бесчисленные тела, прижатые друг к другу в водовороте ослепительных красок. Около полумиллиона человек пришли на ферму Макса Ясгура в августе 1969 года, чтобы посетить вудстокскую ярмарку музыки и искусств. Трехдневная «Аквариумная выставка» была самой грандиозной из всех, и многие кислотные тяжеловесы вышли из кожи вон, чтобы присоединиться к празднованию. Полный автобус Веселых Проказников, дико разодетых в костюмы Day-Glo и с американскими флагами, проделал весь путь из Спрингфилда, штат Орегон, где Кизи отбывал трехлетний испытательный срок за хранение марихуаны на ферме своего брата. Йиппи тоже были там, вместе с толпой Психов, Ублюдков, Белых Пантер и Метеорологов, которые пришли политизировать обкуренные массы. Активисты установили киоски и печатный станок в избранном месте, известном как «Город движения», расположенном рядом с психоделическим лесом, где хэдшопы и дилеры рекламировали свои товары: «Кислота, спид, грибы, мясо…» Как только они прибыли, ублюдки нанесли удар по модному капитализму, снеся часть проволочного забора, окружавшего естественный амфитеатр, и Вудсток по умолчанию стал бесплатным фестивалем.
Но потеря денег на данный момент не была главной заботой промоутеров, поскольку у них была огромная проблема. На второй день еда была на исходе, колодцы не откачивались, а грузовики не могли подъехать, чтобы обслужить переполненные переносные туалеты. После первого ливня поле превратилось в сочащуюся грязью воронку с обвалившимися палатками, бутылками, консервными банками и мусором в изобилии, источающими ужасное зловоние. Медикаменты доставлялись армейскими вертолетами, вызывая в воображении образы осажденной дельты Вьетнама, а в прессе появилось очень правдоподобное сообщение о том, что вся территория фестиваля вот-вот будет объявлена зоной бедствия.
Но катастрофы не произошло — ни беспорядков, ни насилия, несмотря на ужасные условия. То, что поддерживало мир, не было большим секретом. Почти все были чем-то увлечены, и невооруженные полицейские, одетые в ярко-красные футболки с надписями «love «и «peace» поперек груди, мудро придерживались политики невмешательства и позволяли наркоманам делать свое дело. Оранжевого солнечного света было в избытке, и комочки гашиша казались манной небесной. Среди толпы также распространялось немного плохо изготовленного ЛСД, и импровизированный госпиталь, укомплектованный Свинофермой, коммуной, расположенной в Нью-Мексико, был забит сотнями обезумевших трипперов. Однако по большей части лекарства оказывали успокаивающее действие, и на протяжении всего уик-энда царил дух доброй воли. Вудсток «был не столько фестивалем, сколько религиозным собранием», — писала Майра Фридман в своей биографии Дженис Джоплин. «Его церемонии были утверждением образа жизни, а образ жизни включал в себя празднование мистической связи между наркотиками и роком… То, что управляло реальной политикой рок-мира: ты хорош настолько, насколько много косяков ты выкурил, благословен настолько, насколько ты под кайфом. Это было так, как если бы Вудсток был окончательным признанием допинга, не как случайного эйфоризатора, а как некой необходимой добродетели».
Если рок-дурь стала новой американской религией, то музыканты были сродни пророкам. Тридцать один из лучших музыкальных коллективов, включая несколько «кислотных» групп Сан-Франциско, выступили в те выходные. Но настоящими звездами Вудстока были те, кто сидел в грязи и слушал собравшихся талантов. Никогда еще сборище хиппи не было таким успешным, таким впечатляющим по любым стандартам. Казалось, это было неопровержимым доказательством морального превосходства нового порядка. Сама сила культурного настроения была ошеломляющей. «Один, два, много Вудсто-ков», — ликовал Rolling Stone в статье, в которой рассказывалось о планах повторить триумф. Однако не каждый сегмент молодежной культуры был в восторге от того, что произошло на ферме Ясгура. «К черту капитализм хиппи», — заявили The Weather Underground. «События, подобные вудстокской панике по поводу мягкости… указывают на то, что до тех пор, пока воинственность не представляет угрозы, ожидается одобрение свиней и правящего класса». The Yippies согласились со своими собратьями по погоде. «Революция — это больше, чем копать камень или включаться», — сказала Эбби Хоффман. «Революция — это объединение усилий в борьбе за перемены. Речь идет о разрушении системы, основанной на боссах и конкуренции, и построении системы, основанной на людях и сотрудничестве».
Хоффман был под кайфом от кислоты, когда выбежал на сцену в Вудстоке, чтобы произнести свой политический рэп о бедственном положении Джона Синклера, Pig Nation и всей этой швали. Как только он начал говорить, микрофон отключился, и Питер Таунсенд, лидер the Who, ударил Хоффмана по голове своей электрогитарой. Вот и весь великий альянс культурных и политических бунтарей, который йиппи пытались создать под своим знаменем. Эти две фракции снова разошлись во мнениях, отражая старый раскол внутри молодежного движения, который стало невозможно примирить по мере того, как десятилетие подходило к концу.
Некогда плодотворный диалог между хедж-культурой и активистской политикой выродился в язвительное словоблудие. Янн Беннер, издатель Rolling Stone, единственного национального журнала, вышедшего из субкультуры Хейт-Эшбери, назвала «Новых левых» «совершенно разочаровывающим и бессмысленным проявлением университетской политики во взрослом мире». Веннер верил, что рок-н-ролл сам по себе приведет к наступлению нового тысячелетия. Но мистическое возвеличивание рока как «магии, которая может освободить вас» скрывало тот факт, что для большинства людей это была просто еще одна форма развлечения. В то время как Вудсток демонстрировал огромный размер рок-аудитории, он также символизировал быстрый рост музыкальной индустрии, которая к 1969 году превратилась в предприятие с оборотом в миллиард долларов. Рок-н-ролл стал жертвой собственного успеха, и новая музыка, несмотря на ее частый антиавторитарный подтекст, была легко воспринята корпоративным истеблишментом. В какой-то момент Columbia Records фактически провела рекламную кампанию, основанную на прибыльном слогане «Этот человек не сможет испортить нашу музыку».