Кислотные сны. Удивительная история секретных программ ЦРУ «МК-Ультра», «Синешейка», «Артишок», стр. 35

Тибетская книга мертвых впервые была связана с психоделическим опытом Олдоса Хаксли в «Дверях восприятия». Хаксли сообщил, что в какой-то момент он почувствовал себя на грани паники, напуганный перспективой потерять свое эго. Он сравнил свой страх с ужасом тибетского мертвеца, который не смог встретиться лицом к лицу с Ясным Светом, предпочтя перерождение и «утешительную тьму самости». Хаксли сказал, что если вы начнете путешествие не с того пути, «все, что произойдет, будет доказательством заговора против вас. Все это подтвердит само себя. Ты не мог вздохнуть, не зная, что это часть заговора. Он подумал, что, возможно, ему удастся обуздать ужас, сосредоточив свое внимание на том, что в «Тибетской книге мертвых» называется Ясным Светом, но только «если там будет кто-нибудь, кто расскажет мне о Ясном Свете. Один человек не смог бы этого сделать. Я полагаю, в этом смысл тибетского ритуала — кто-то все время сидит рядом и рассказывает тебе, что к чему».

Лири воспринял замечания Хаксли буквально и превратил «Тибетскую книгу мертвых» в руководство по применению психоделиков. В то время как Хаксли упомянул об этом в эссе, написанном после своего психоделического опыта, чтобы прояснить это, Лири продвигал книгу как руководство до и во время поездки. Эта стратегия представляла собой значительный отход от процедур, используемых доктором Хамфри Осмондом и другими психоделическими терапевтами предыдущего десятилетия, которые просто стремились помочь испытуемым расслабиться и оставаться открытыми переживанию, не определяя, что должно было произойти. Теперь Лири представил включение как процесс посвящения в великое братство свободных душ, получившее название благодаря умопомрачительному восприятию Ясного Света на пике кислотного трипа. Хотя восточная атмосфера, окружавшая кислотные сеансы в Миллбруке, возможно, была благоприятной, методология Лири в некотором смысле была аналогична методологии ЦРУ и военных, которые также «программировали» поездки, хотя и с совершенно иной целью. В конце концов Ральф Метцнер и Майкл Холлингсхед были вынуждены признать, что запрограммировать поездку оказалось гораздо сложнее, чем они первоначально предполагали. ЛСД нелегко поддавался пошаговым целенаправленным инструкциям, которые чаще всего создавали больше путаницы, чем рассеивали.

Среди опытных ветеранов кислот было много разногласий относительно истинного значения видения Ясного Света. Холлингсхед испытал нечто сродни этому, но не считал это окончательной нирваной: «Давайте посмотрим правде в глаза — ЛСД не является ключом к новой метафизике бытия или политике экстаза. «Чистый свет» кислотного сеанса заключается не в этом — он может быть даже апофеозом отвлечений, высшим и самым опасным искушением. Но это позволяет человеку жить, по крайней мере, какое-то время, в свете знания о том, что каждый момент времени — это окно в вечность, что абсолют проявляется в каждом проявлении и отношениях».

Опыт, в котором вечность укореняется в состоянии бодрствования, короток, но его значение глубоко. Могут потребоваться месяцы, годы, даже целая жизнь, чтобы смириться с этим мимолетным мгновением видения. Любое переживание, столь ошеломляющее, столь непостижимое для нормального бодрствующего сознания, несет в себе тенденцию рационализировать его как можно быстрее. Арт Клепс чувствовал, что на пике серьезного переживания смерти-возрождения нет времени для формулировок — напротив, он настаивал на том, что нужно бороться с этим желанием: «Если вы не можете отпустить и вместо этого хватаетесь за первую палочку-выручалочку или кусочек обломка, который плавает рядом с вашим бьющимся телом, вы спуститесь, твердо веря, что палочка-выручалочка, которую вы схватили, была смыслом путешествия, а не выходом из него. Ваша новая личность будет определяться не с точки зрения правды, а с точки зрения конкретной лжи, за которую вам довелось ухватиться в решающий момент».

Похоже, что Лири поддался этому «ЛСД-искушению», когда развил идею о том, что человек может настроиться на свой генетический код, находясь под воздействием кислоты. «Неужели совершенно немыслимо», — размышлял он, — «что наши кортикальные клетки или механизмы внутри клеточного ядра «запоминают» всю непрерывную цепь электрических преобразований, которая соединяет каждого из нас с той первоначальной молнией в докембрийской грязи?» Лири предположил, что, принимая ЛСД, он мог бы подключиться к «эволюционной программе» и фактически установить контакт с высшим источником интеллекта: ДНК. Он превратил свои клеточные видения в разновидность психоделического дарвинизма, утверждая, что считывание индивидуального генетического кода является универсальной истиной: «Бог действительно существует и для меня является этим энергетическим процессом; язык Бога — код ДНК».

Клепс не согласился с концепцией Лири о хорошем путешествии. Он настаивал на том, что люди, которые никогда не испытывали мистического опыта под воздействием кислоты, могут узнать столько же, сколько и те, кто это сделал. Он считал, что Лири придает слишком большое значение приятным видениям. «В девяти случаях из десяти разговоры о неудачных поездках сводятся к наивному отождествлению приятных воображаемых сцен и чувственному восприятию настоящего (во время поездки) с «добром». Когда такие люди оказываются то тут, то там в нескольких Адских мирах, они думают, что что-то серьезно не так». Для Клепса ЛСД никогда не должен был быть легче, чем традиционные методы самореализации; он был только «быстрее и незаметнее». По словам шефа Boohoo, вы можете быть пожраны демонами во время психоделического опыта, и это все равно может быть хорошим путешествием, если вы выйдете из него с чувством, что оно того стоило. Клепс утверждал, что стремление к предвзятому дальновидному концу в кислотном восхождении только усложнило ситуацию и привело к обломам.

Это как если бы [Лири] намеренно и со злым умыслом заранее загрязнил ручей у его истока и дал половине детей в психоделическом обществе плохие условия для начала. Почти каждый кислотный болван, с которым я разговаривал в течение многих лет после этого, рассказывал мне, что он, будучи новичком, использовал Тибетскую книгу мертвых в качестве «руководства» — и каждый из них сообщал о ненужном беспокойстве, колоссальном обломе, разочаровании и, в конечном итоге, фрустрации и раздражении, в которых, в большинстве случаев, они винили себя, а не Тима или книгу. Они были недостаточно «чистыми», или, возможно, «Повелитель Смерти» не соизволил преобразовать их, потому что они были недостойны Его внимания, и т. д., и т. п.

Психоделическая биография Аллена Гинзберга иллюстрирует тщетность запрограммированного путешествия, будь то по собственной инициативе или навязанное извне. Гинзберг обнаружил, что даже самопрограммирование может создавать огромное психическое напряжение, часто приводящее к ужасным неприятностям. Его желание небесного озарения, которого он искал с помощью ЛСД, было результатом мощного немедикаментозного опыта, который он пережил в 1948 году. Гинзберг тогда жил в съемной квартире в Гарлеме. Читая «Ах, подсолнух!» Уильяма Блейка, он услышал глубокий звучный голос. Он сразу узнал в нем собственный голос Блейка, восставшего из мертвых. Гинзберг почувствовал, как его тело воспарило, наполненное сиянием. Все, на что он смотрел, предстало в новом свете. Его поразила непреодолимая убежденность в том, что он был рожден для того, чтобы ощутить этот вселенский дух.

Когда Гинзберг начал употреблять психоделические препараты, его видение Блейка было для него точкой отсчета. По его словам, ЛСД давал доступ к «тому, что я, как поэт, ранее называл эстетическим, поэтическим, трансцендентальным или мистическим осознанием». Но он столкнулся с неприятностями, когда попытался вернуть космические высоты своего блейкиан-ского эпизода с помощью наркотиков. Он хотел написать стихотворение под воздействием ЛСД, которое вызвало бы ощущение божественности, но обнаружил, что процесс написания прерывается множеством деталей, наводняющих его нервную систему. Напряженность между романтическим видением просветления и одновременным стремлением донести его до других превратила его божественные поиски в бездельничающие поездки. Гинзберг описал свое разочарование в многочисленных стихотворениях, которые он сочинил, находясь под кайфом от кислоты и других психоделиков: «Ответ», «Волшебный псалом», «Мескалин» и «Лизергиновая кислота».