Его случайная малышка (СИ), стр. 33
Останавливаюсь возле памятника из белого мрамора. Осторожно провожу кончиками пальцев по чуть сощуренным глазам Виты, что, кажется, смотрят прямо в душу, и по изогнутым в улыбке губам.
Осторожно опускаю цветы на могилу.
— Здравствуйте, мои хорошие. Простите, что долго не приходил. Наврала, получается, моя Пчелка — не такой уж из меня и хороший муж и отец.
Я стою ещё так какое-то время, низко опустив голову. Просто всматриваюсь в фото жены и даты жизни. Ее и нашего нерожденного ребёнка.
— Прости, Вита, — наконец проговариваю глухо. Каждое слово из сердца приходится вырывать с мясом. — Прости, что был настолько плохим мужем и не замечал, как ты медленно погибаешь рядом со мной. Прости, что оказался человеком, которому ты так и не смогла довериться…
Запрокидываю голову, глядя в небо. Смогу ли я себя простить? Не знаю. Наверно, мало времени прошло, чтобы я смог отпустить и перестать просыпаться каждый день с чувством вины.
— А я тебя прощаю, что ты так поступила, — шумно выдыхаю и сжимаю кулаки и до хруста суставов. — Прощаю тебе твой эгоизм и что так и не смогла побороть свой порок. Даже ради нашего ребёнка.
Вдруг резко осознаю это.
Что в случившемся виноваты мы оба, а не только я один. Я был слеп, а Вита…не доверяла мне. Держалась как будто обособленно. Сама по себе.
Будто «нас» никогда не было.
А семья, в которой нет доверия, обречена. Как были обречены и мы.
И, похоже, с самого начала.
— Я тебя прощаю и отпускаю, — закрываю глаза. — Спи спокойно. И оберегай нашего малыша. Поцелуй его там за меня.
Разворачиваюсь, собираясь уйти, как вдруг замечаю, что на надгробие садятся две бабочки одинакового яркого окраса. Одна побольше, другая поменьше. Красивые. Их крылья чуть подрагивают, они почти не шевелятся. И мне кажется, смотрят прямо на меня.
В груди становится неожиданно тепло.
Спустя несколько секунд бабочки одновременно взмывают вверх и исчезают в небе.
Я долго смотрю им вслед.
— Спасибо, — шепчу в небо. — Теперь я знаю, что у вас все хорошо.
Дом встречает меня пустотой и оглушительной мертвой тишиной, которой веет ещё на подъезде. Ещё не войдя внутрь, я знаю, что моих девчонок там нет.
И боль оказывается почти такой же острой, как в тот день, когда я потерял Виту и нашего ребёнка.
— Все в порядке? — Шторм выходит навстречу. Цепляется взглядом за рану.
— Да, — сцепив зубы, снимаю пиджак. — Медведя больше нет.
Шторм лишь кивает, принимая информацию к сведению.
— Пойдем, обработаю рану.
— Пустяки, царапина, — пытаюсь отмахнуться.
— Если ты помнишь, я на тебя больше не работаю, — усмехается Шторм. — Когда начнется сепсис, некому будет спасать твою задницу.
— Не поспоришь, — усмехаюсь и покорно следую за своим бывшим сотрудником на кухню.
Он ловко льет перекись, протирает и перебинтовывает. Я даже ничего не чувствую. Физическая боль ничего не значит.
— Я не смог их остановить, — тихо выговаривает. — Я отвез девчонок домой. Такое требование было у Майи. Она ни минуты не хотела тут оставаться. Даже вещи не стала собирать, взяла только любимые игрушки Яси…. Остальное просила сжечь, но я даже наверх не поднимался. Сам решишь, что делать. Я проследил, чтобы они вошли в квартиру, — добавляет Шторм. — Все в порядке.
— Спасибо, — киваю. — Ты все правильно сделал.
Я должен их отпустить…
Так будет лучше и правильно.
Но почему тогда внутри все отчаянно сопротивляется этому? Орет, что я последний идиот?..
Почему хочется сорваться с места, догнать, обнять дочь хотя бы один последний раз…
И попросить Майю не ставить точку там, где я мысленно упрямо рисую запятую…
Эпилог
Майя
— Мама, а когда дядя придет?
Яся устраивается у меня на коленях и доверчиво прижимается щекой к моему животу. Я машинально перебираю ее мягкие светлые волосы, пропуская нежные прядки сквозь пальцы, будто пытаюсь удержаться за эту простую ласку, чтобы самой не рассыпаться.
И в который раз удивляюсь: прошло уже столько времени, я думала, Яся забудет о Кире, но дочь, наоборот, вспоминает все чаще и чаще. И в ее голосе оттенки того же чувства, что вот уже на протяжении стольких недель раздирают мою душу: тоска.
Я скучаю по Киру. До ломоты в груди.
И я не могу справляться с этим чувством. Даже несмотря на то, что случилось…
И это меня пугает.
Прошло уже почти три месяца, как мы ушли от Кира.
Три месяца, как он нас отпустил.
Он не позвонил ни разу, не прислал охрану, подарки или какие-либо посылки. Даже вещи наверно сжег, как я и попросила Шторма.
Этот мужчина смирился и принял мое решение. И я ему за это благодарна.
В тот день я встала перед серьёзным выбором. Моя любовь к этому опасному человеку или же жизнь и безопасность моей дочери.
Выбор был очевиден.
Я не хочу ещё раз пережить то, что пережила. Не хочу потерять дочь ещё хотя бы на пять минут. Я не переживу ещё раз тот животный ужас, когда сердце перестает биться, а ты не знаешь, жива ли твоя девочка.…
Даже сейчас, спустя столько времени, Яся почти не отпускает меня и следует за мной хвостиком. Проверяет взглядом, рядом ли я…А ночью спит только крепко обняв меня, словно боится открыть глаза и снова остаться одна…
И хоть я не раз пыталась объяснить, что это была такая неудачная игра «в прятки», я понимаю, что это похищение нанесло ей серьёзную травму.
Как и расставание с Киром.
Яся даже плакала пару раз, что хочет вернуться к нему, и ругалась, почему так долго дядя не приходит. Периодически твердит, что хочет играть с ним снова в пони и вообще жить рядом с дядей Киром.
Каждое ее слово будто медленно проворачивает нож у меня в груди.
Потому что я бы тоже этого хотела…
— Я не знаю, солнышко, — бормочу, стирая слезы, чтобы они не накапали на дочь.
— Поехали к нему в гости, — Яся вскидывает голову и резво садится на колени. В ее глазах столько надежды, что становится нечем дышать. — Прямо сейчас.
— Солнышко, сейчас уже поздно. Мы досмотрим мультик, ты почистишь зубки, и мы пойдем спать…
— А завтра?
— Может…
Мой невнятный ответ тонет в резком и громком звонке в дверь.
— Мама! — детские глаза загораются. — Пошли скорее!
Дочь шлепает босыми ногами в коридор, но…уносится в свою комнату. Я даже не успеваю спросить зачем.
А я спешу открыть дверь. Берусь за ручку дрожащими пальцами. Тяну дверь на себя…
И мир замирает.
Кир.…
Это действительно он.
Исхудавший, уставший, как будто постаревший на несколько лет. На щеках многодневная щетина, под глазами — темные круги.
Но живой.
Смотрит серьёзно исподлобья, а в глазах столько эмоций…
Тоска, сожаление, раскаяние, радость…
И любовь.
Эти эмоции такие сильные, что у меня самой перехватывает дыхание.
Он делает шаг вперед, но тормозит, будто врезается в стену. Будто любое движение причиняет ему физическую боль.
А мне кажется, что мое сердце сейчас просто разорвется.
Пальцы намертво впиваются в дверную ручку.
— Привет, Пчелка, — криво улыбается. Голос у него хриплый, сорванный. — Извини, я… Черт, даже не знаю, зачем приехал…, - растирает лицо ладонями. — Я понимаю, что не уберег вас…
Кир впервые выглядит настолько потерянным. Даже когда похитили нашу дочь, он выглядел собранным, спокойным и жестким.
А сейчас… как будто его самого перемололи в мясорубке.
— Понимаю, что ты не сможешь мне простить похищение нашей дочери, и после него мы не сможем быть вместе…Но я не могу без вас. Без тебя, Пчелка и без…нашей девочки.
Сердце спотыкается. Складываю ладони на животе.
— Меня все время к вам тянет. И я хрен знает, что с этим делать. Я приезжал. Стоял напротив дома. Просто смотрел на ваши окна. Но запрещал себе подняться. Сейчас же просто ломает всего, Пчелка, понимаешь? Каждый день. Каждый чертов день…