Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ), стр. 96
– Он что же, гибнет? Угасает? – встревожился Иона.
– Нет, с ним часто такое случается. Однако действуя, как в тот раз, когда воду в кувшине для умывания в вино превратил или когда поверг в благоговение людей-обезьян, сверкает он ярче яркого. Так что если бегство Коготь нам обеспечить и сможет, то, думаю, не сейчас.
– Нужно с ним к двери поближе. Возможно, хоть замок отопрет.
Голос Ионы заметно дрожал.
– Позже. Пусть все остальные уснут. Если освободимся сами, я и их тоже на волю выпущу, но если дверь не откроется – а она, сдается мне, не откроется, – лучше бы им не знать, что Коготь при мне. А сейчас расскажи, отчего тебе нужно немедля бежать.
– Пока ты был занят разговорами со стариками, меня допрашивало целое семейство, – начал Иона. – С полдюжины старух, мужчина лет пятидесяти, еще мужчина лет тридцати, три женщины помоложе и целый выводок ребятишек. К себе меня унесли, в небольшую нишу, их собственную, куда прочим заключенным без приглашения ходу нет, а их, ясное дело, приглашать никто не собирался. Думал, станут расспрашивать о друзьях на воле, о политике, о войне в горах, однако не тут-то было. Я для них оказался чем-то вроде забавы. Послушать им хотелось о реке, о местах, где я побывал, и много ли народу одевается таким же манером… А еще – о пище за стенами темницы. О еде вообще расспрашивали без конца, причем вопросы порой задавали самые дикие. Видел ли я когда-нибудь забой скота? Правда ли, что животные молят мясников о пощаде? А правда ли, будто те, кто делает сахар, вооружены отравленными шпагами и во всякое время готовы защищать его силой оружия?.. Да что там, они даже пчел никогда в жизни не видели и считают, что пчела – величиной этак с кролика!
Иона перевел дух.
– Со временем я тоже начал задавать вопросы и выяснил, что ни один из них, даже старшая из старух, никогда не был на воле. Очевидно, сюда помещают и мужчин, и женщин, и в свое время у них рождаются дети. Да, некоторых забирают, но большинство остается здесь на всю жизнь. Без какого-либо имущества и без надежды на освобождение. На самом деле они даже не знают, что такое свобода. Конечно, старший из мужчин и одна из девиц совершенно серьезно сказали, что выйти наружу хотели бы, однако, по-моему, не имели в виду «остаться там навсегда». Старухи, по их же словам – заключенные в седьмом поколении, но одна невзначай и мать свою заключенной в седьмом поколении назвала. Удивительные, если вдуматься, люди! Снаружи – во всех мелочах порождения этих темниц, где всю жизнь провели, но внутри…
Иона ненадолго умолк, и тишина окутала нас, точно толстый слой ваты.
– Наверное, это можно назвать родовой памятью. Традиции внешнего мира, перенятые многими поколениями от первых заключенных, от предков… Они позабыли смысл множества слов, но крепко держатся за традиции, за рассказы о прошлом, потому что, кроме всего этого, истории да имен, у них ничего не осталось.
На сей раз Иона замолчал надолго. Я спрятал крохотную искорку Когтя на место, за голенище сапога, и вокруг вновь воцарилась непроглядная тьма. Тяжелое, с присвистом, с хрипотцой, дыхание Ионы напоминало работу кузнечных мехов.
– Я спросил их, как звали первого заключенного, самого давнего из их предков. И мне ответили: «Кимлисун»… Ты слышал когда-нибудь это имя?
Я ответил, что имя это слышу впервые.
– Или, может, похожее что-нибудь? Допустим, здесь не одно слово, а три?
– Нет, ничего похожего, – ответил я. – Имена большинства тех, кого я знал в жизни, состояли из одного слова, если только не считать частью имени титул или какое-нибудь прозвище, прибавленное к нему оттого, что в компании собралось слишком много Болканов или, к примеру, Альто.
– Помнится, ты говорил однажды, что мое имя показалось тебе необычным. Так вот, когда я был… мальцом, имя «Ким Ли Сун» считалось самым обычным. Самым обычным… в землях, сейчас затопленных морем. А слышал ли ты о моем корабле, Севериан? Он назывался «Облако Удачи».
– Игорный дом на плаву? Нет, не слыхал о таком, но…
Взгляд мой привлек проблеск зеленоватого света – неяркого, едва различимого в темноте. Под низкими сводами просторного, извилистого подземелья волной прокатился ропот множества голосов. Иона зашуршал, завозился, поднимаясь на ноги. Я вскочил тоже, но, стоило мне встать, был ослеплен голубой вспышкой. Такой сильной боли я не испытывал еще никогда: казалось, с лица начисто содрана и кожа, и плоть. Если бы не стена, мне бы, пожалуй, не удалось устоять на ногах.
В отдалении вновь вспыхнул голубой свет. Кто-то из женщин пронзительно вскрикнул.
Иона разразился руганью – по крайней мере, если судить по тону, так как язык этот оказался мне незнаком – и с громким топотом сорвался с места. В новой вспышке я узнал искру наподобие молний, которые видел в тот день, когда вместе с мастером Гюрло и Рохом подверг Теклу пытке «Революционером». Несомненно, Иона, как и я, закричал, но к этому времени в подземелье поднялся такой гам, что различить в общем шуме его голос мне не удалось.
Зеленоватые отсветы сделались ярче, и вскоре я, наполовину парализованный болью, скованный страхом, подобного коему не испытывал еще никогда, увидел, как они сливаются в чудовищной величины лицо, уставившееся на меня блюдцами глаз и тут же угасшее, исчезнувшее во мраке.
Внушенного этим зрелищем ужаса перу моему не передать ни за что, если бы даже я, точно раб, трудился над этой частью повествования до скончания века. К мучительной боли прибавился страх ослепнуть, хотя по сути дела мы и без того были все равно что слепы. В подземелье царила тьма, а зажечь свечу или хотя бы ударить кресалом о кремень и высечь искру на трут никто из нас не мог. Повсюду вокруг кричали, рыдали, молились. В какой-то момент сквозь это дикое многоголосье отчетливо прорезался звонкий девичий смех, но и он почти сразу утих.
XVI
Иона
Алчущий света, точно изголодавшийся – мяса, я наконец рискнул извлечь из сапога Коготь… хотя, возможно, вернее будет сказать, что это Коготь подтолкнул меня к риску: пальцы словно сами собой скользнули за голенище и крепко стиснули камень.
Боль тут же унялась, все вокруг залило лазоревым светом. Шум усилился вдвое: увидев сияние, несчастные обитатели подземелья перепугались новой жути, обрушившейся на их головы неизвестно откуда. Я снова спрятал камень в сапог, а когда его свет полностью скрылся из виду, принялся шарить вокруг в поисках Ионы.
Сознания он, вопреки моим предположениям, не потерял – корчился на полу, шагах в двадцати от того места, где мы устроились отдыхать. Я перенес его в наш закуток (причем Иона показался мне на удивление легким) и, прикрыв нас обоих плащом, коснулся Когтем его лба.
В скором времени он сумел сесть. Я, раз уж напасть, постигшая нас в подземелье, миновала, велел ему отдохнуть.
– Нужно компрессоры запитать, пока воздух вконец не испортился, – встрепенувшись, пробормотал он.
– Все в порядке, Иона. Все в порядке, – заверил его я, сам себя за то ненавидя, но говоря с ним, будто с самым маленьким из учеников, в точности так же, как многие годы назад говорил со мной мастер Мальрубий.
На запястье моем сомкнулось что-то холодное, твердое, однако движущееся, словно живое. Схватившись за странный предмет, я обнаружил, что это стальная рука Ионы, а спустя еще миг понял: он ищет ощупью мою ладонь.
– Тяжесть чувствую! – Голос Ионы звучал все громче и громче. – Но, может, дело только в огнях?
С этим он отвернулся. Из темноты донесся лязг и скрежет стальных пальцев о камень, и Иона заговорил сам с собой на каком-то незнакомом мне носовом, с преобладанием односложных слов языке.
Набравшись храбрости, я вновь вынул из-за голенища Коготь и еще раз коснулся им его лба. Мерцал самоцвет тускло, как и в тот раз, когда мы впервые рассматривали его тем вечером, и легче Ионе не стало, однако со временем мне удалось успокоить его. Наконец, спустя долгое время после того, как остальные заключенные угомонились, мы улеглись спать.