Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ), стр. 903
Хари Мау хотел было возразить, но он отмёл возражения повелительным взмахом руки.
– Во-вторых, отыскать меня и увезти вам удалось, поскольку всё это было старательно, ловко подстроено. Полагаю, к сему приложил руку кальд Бизон, а уж Его Высокомудрие Пролокутор – наверняка.
– Ты уверен, раджан? Если да, Гаон перед ними в неоплатном долгу.
– Ошибаешься. Гаон не должен им ничего, поскольку о благе Гаона они даже не помышляли. Им требовалось убрать меня с дороги, и, будучи людьми в основе своей достойными, они были рады добиться своего, не прибегая к смертоубийству. Они, видишь ли, как и ты, приняли меня за Шёлка, а в качестве Шёлка я весьма неудобен, опасен для власти обоих. Следует полагать, того купца, предложившего моему другу Выжлецу свечи по бросовой цене, подослал к нему именно кальд Бизон.
– Раджан?..
Собеседник Хари Мау тяжко вздохнул.
– От всего сердца надеюсь, что они доведут свою хитрость до конца и Выжлец, вправду раздобыв свечи, отвезёт их домой, в Тупик, к Пижме и её матушке… да? Что?
– Ваш храм разослал по всему городу трубачей с глашатаями, объявлявшими, что ты принесёшь там в жертву богам множество разной живности. Не может быть, чтоб они не гордились тобой!
– Вот как? Я ничего об этом не слышал. Видимо, в то самое время был занят беседой с Его Высокомудрием и генералиссимой Мятой. В таком случае причастность кальда Бизона…
– Др-рянь человек! Сквер-рный!
– …Не вызывает сомнений. У Капитула трубачей с глашатаями нет, а вот в страже кальда как раз имеются. Нет, Орев, он совсем не таков. Человек скверный попросту велел бы прикончить меня. Советник Потто организовал бы подобное дело с радостью, а после ещё посмеялся бы, похихикал.
– Но если они хотели избавиться от тебя, раджан, зачем оказывать тебе такие почести?
– Прежде всего, чтоб никто не винил их в моём исчезновении, – ответил он и рассмеялся – легко, беззаботно, словно ребёнок. – Как же усердно мы умствуем, Хари Мау, какие мы строим планы, дабы исполнить волю Иносущего! Невесть какими мудрецами себя полагаем! Однако в конце концов я всё понял. Понял всё, но объяснял ли тебе?
Хари Мау, не поднимаясь с кресла, сложил ладони перед грудью и склонил голову.
– Нет, раджан, и я с радостью тебя выслушаю.
– Видишь ли, Выжлеца они… то есть, скорее всего, Бизон, и, возможно, не без помощи супруги, хотя в этом я сомневаюсь… из мантейона выманили. А Свина оставили при мне, полагая, что с ним-то вы справитесь без труда. Что слепец не сумеет послужить мне защитой.
– Он и не послужил, раджан.
– Поскольку меня не требовалось защищать. Мне хотелось вернуть Свину зрение, причём я знал: если летуны говорят, что это могут сделать на Западном полюсе, значит, так оно и есть. Поговорить с летунами удаётся немногим, но я некогда знавал одного из них. Им, Экипажу, ведомо многое, неизвестное нам… – Сделав паузу, он усмехнулся себе под нос. – Уверен, о том, что патера Росомаха приходил к «Горностаю», дабы предостеречь меня, я тебе не рассказывал.
Хари Мау отрицательно покачал головой.
– Так я и думал. Давным-давно патера Росомаха был при мне аколуфом… Прошу прощения, оговорился. Разумеется, аколуфом при Шёлке. Сам не пойму, как мог допустить подобную ошибку…
– Простить её вовсе не трудно, раджан, – заметил Хари Мау.
– Так вот, он был аколуфом при Шёлке, а теперь – коадъютор. И я, сущеглупый, решил, что приходил он по поручению Его Высокомудрия, да ещё удивился: зачем бы гонять ко мне ради таких пустяков священнослужителя столь высокого звания? Прислал бы служку с запиской или протонотария… На самом же деле Росомаха, о чём я догадался значительно позже, приходил сам по себе. Поскольку занял высокий пост благодаря былым связям с Шёлком. Узнавший о его визите, причём довольно скоро, Его Высокомудрие позаботился, чтобы подобного не повторилось, а предостережение объявил собственной заслугой. Зашёл даже столь далеко, что лично предупредил меня о тебе и твоих гаонцах, как, кстати сказать, и Бизон… однако никаких шагов к тому, чтоб помешать вам увезти меня, ни тот ни другой не предприняли. Скажи, Хари Мау, трудно ли оказалось отыскать меня в сакристии?
– Один из ваших жрецов рассказал нам, где ты, а услышав, что мы желаем поговорить с тобой, показал, куда нужно пройти. Однако, увидев свой дом, ты, раджан, даже не подумал бы, будто они обошлись с тобой дурно! Самый большой во всём Гаоне, с садом, с фонтаном – красота просто… и обстановку твои жёны выберут сами.
– Мои… жёны?! – в изумлении округлив глаза, переспросил он.
– Всего-то четыре, когда мы улетали, раджан, но самые красивые в Гаоне, а ещё мы предложили другим поселениям прислать тебе в жёны своих дочерей. Большая часть согласится. Так думает Раджья Мантри, а он в подобных делах сведущ. Кроме того, с чего бы…
– Их нужно отослать обратно!
– Девочка – нет? – сонно поинтересовался Орев.
– Нет. Вот именно, нет. Прежде всего, я, Хари Мау, да будет тебе известно, уже женат. Во-вторых, я этих девушек даже ни разу не видел. Как и они меня.
– Ты опозоришь их, раджан. Кому нужна отвергнутая жена? Кроме того, как же тебе без жён? Уборка, стряпня…
Эту беседу он и вспоминал, сидя в лёгкой тонга, увлекаемой вперёд лошадью. Судя по указаниям бежавших впереди (бегунами местные оказались великолепными), домом ему должно было стать вон то трёхэтажное оштукатуренное здание о множестве башенок и причудливых окон, возвышавшееся за вон той невысокой, также оштукатуренной снаружи стеной. Седобородый человек в огромной алой чалме, склонившийся перед ним, как только взгляд раджана упал на него, по-видимому, был тем самым Раджьёй Мантри.
Занавесь за одним из окон верхнего этажа дрогнула, отодвинулась в сторону ровно настолько, чтобы явить его взору два прекрасных улыбчивых личика с испугом в глазах, и тут же упала вновь.
XIX. Последний раз
Джугану со Сциллой хотелось вернуться в Круговорот Красного Солнца немедля, но отец сказал, что отправляться туда с лодки нет смысла: поступив, дескать, так, мы, скорее всего, снова окажемся на борту той речной лодки, а туда нам совсем ни к чему. На этот раз нам требовался уютный дом с надёжными дверьми и ставнями, где всё будет в порядке, пока нас нет. Значило это, что нам придётся вернуться в Новый Вирон, а шли мы туда, то против ветра, то в полный штиль, целых три дня. Джугану страшно злился, но тут уж мы поделать ничего не могли.
Я думал, мы снова пойдём к дядюшке Лытке, но отец рассудил по-другому, остановив выбор на прекрасном, большущем доме, принадлежавшем почтенной пожилой женщине по имени Перец. Шкура с нею уже встречался, и она до самого конца принимала меня за него, но старушкой оказалась приятной.
Отец объяснил, что нам нужно, а она ответила: да, подходящее место имеется, гостевая спальня с одним окном, однако с двумя кроватями, подойдёт в лучшем виде. Прошли мы туда и увидели, что окно довольно большое, однако снаружи в него не влезть: решётка не даст. Хозяйка её решеткой, конечно, не называла: прутья изогнуты этак плавно, красиво, чтобы цветок посерёдке вышел, но суть-то одна. Я ухватился за прутья, дёрнул что было сил, но даже чуть-чуть погнуть их не смог.
Как только хозяйка ушла, мы затворили дверь, заперли её на засов и улеглись по кроватям – мы с отцом на одной, Джугану на другой. После я долго глазел в потолок, однако дело у нас не двигалось, хоть ты тресни. Времени было около двух пополудни, солнце в окно светило – ярче некуда. Потолок в той комнате оказался любопытным: кто-то разрисовал его так, будто ты вверх ногами, вниз смотришь, а внизу сад. И сад, и фонтан с отражением Зелёного, и те громадные белые цветы, что распускаются к ночи, и даже нетопырь в воздухе, однако со временем любоваться всем этим мне здорово надоело.
Отцу, наверное, тоже.
– О чём ты думаешь, Джугану? – не выдержав, заговорил он. – Будто бы борешься со мной, сопротивляешься… а зачем?
Джугану ответил, что даже не думает сопротивляться. Какое-то время они препирались на этот счёт, а после в разговор начала встревать птица – порой сама по себе, а порой за неё говорила Сцилла. Мне это пришлось совсем не по нраву, и отец, видно, заметив моё недовольство, велел птице заткнуться. В конце концов он велел Джугану перелечь на моё место, а мне уйти на его кровать. Это мне тоже пришлось не по нраву, но перечить я, как бы ни беспокоился за отца, ясное дело, не стал.