Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ), стр. 843

А вон оттуда, сверху (не сразу и разглядишь), он оглядывал этот зал и гостей Крови, людей средних лет в строгих вечерних костюмах, выпивавших, беседовавших, пока кровь из разодранного белоглавым плеча незримо текла, капала на ковры…

Оглядывал, прижимаясь спиной к белокаменному изваянию Фионы. Сощурившись, он постарался разглядеть статую в темноте и, наконец, разглядев, шагнул к ней, но тут статуя встрепенулась, сдвинулась с места. Перегнувшаяся через перила Фиона превратилась в Мукор, а после исчезла, рассеялась, точно туман.

Кивнув себе самому, он извлёк из кармана фонарь, подаренный Выжлецем, и запалил свечу от вынутой из огня головни.

Приглушённое восклицание Свина он услышал немедля, как только свернул в комнаты, некогда принадлежавшие Гиацинт, и негромко, невольно подражая Ореву, позвал:

– Шёлк? Шёлк? Шёлк, где ты?

– Смерти ищешь, а?

В голосе Свина не слышалось ни намёка на дружелюбие.

– Шёлк, я же знаю, ты здесь. В его голове. Мне очень нужно поговорить с тобой, Шёлк!

Длинный клинок выскользнул из окованных бронзой ножен. Направленный в спальню сквозь дверной проём, луч фонаря выхватил из мрака и ужасное, искажённое яростью лицо Свина, и острие меча, словно стальное жало громадной железной змеи, пробующее на вкус воздух.

– У меня есть свет. Знаю, тебе он не виден, но тем не менее. Без него…

Свин двинулся к двери, на звук голоса, нащупывая его смертоносным клинком.

– Без него мне не хватило бы мужества. Подумай, прежде всего, вот о чём: убьёшь меня – мой призрак останется здесь, с Гиацинт.

Свин в неуверенности переступил с ноги на ногу.

– И ты, когда б ни пришёл сюда, к ней, найдёшь здесь и меня.

– Браток…

– Да, Свин, ты мне по сердцу, но сейчас мне не хочется говорить с тобой. Я поднялся сюда, рискнув жизнью, ради разговора с твоим… седоком. Откликнись, патера, либо покончи со мною сейчас же. Я безоружен, а иного выбора у тебя нет.

– Что ж, в таком случае поговорим, – согласился Свин и вложил меч в ножны. – Ты обо всём догадался, заметив, как меня тянет сюда, не так ли? И фонарь у тебя, говоришь, есть?

– Да, – с невероятным (точно гора с плеч свалилась!) облегчением выдохнул он. – Вернее сказать, насчёт фонаря – да. Насчёт догадки – нет. Будь дело только в том, что Свину страсть как захотелось побыть в этих комнатах одному, я не поверил бы в собственную догадливость. Рассудил бы: дескать, божественный Шёлк, Шёлк Среброблещущий, как величают тебя авгуры, с Кипридой, и догадку отверг. Однако сейчас ты, ясное дело, не с нею. Покуда Свин слеп, тебе к ней не возвратиться.

– Совершенно верно. Хотя я постарался бы вернуть ему зрение в любом случае. Кстати, твои старания вернуть зрение нашей майтере весьма похвальны.

– Ты даже говоришь на прежний манер, патера, совсем как раньше, – заметил он и поднял фонарь, осветив унылую, пустую комнату целиком. – Странно только, до жути странно: губы, язык, глотка – Свина, а голос – твой. Очевидно, голос куда крепче связан с духом, чем я думал. Должно быть, Синель, когда в неё вселялась Киприда, вправду говорила совсем не по-своему.

– Действительно. Итак, Бивень, ты сказал, что дело не только в моём визите сюда. Каким образом ты обо всём догадался?

– Жаль, я не знал об этом, когда мы с Крапивой писали книгу, – со вздохом посетовал он. – Кабы знал, уделил бы изменению голосов куда больше внимания. Не будь при мне фонаря, я готов был бы поклясться, что со мной говорит лично патера Шёлк.

– Именно он с тобой, Бивень, и разговаривает, и, мало этого, задал тебе вопрос. Каким образом ты обо всём догадался? Разумеется, принуждать тебя к ответу я не стану, хотя, вероятно, мог бы, однако очень хотел бы его услышать.

– Да если б у меня был внятный, разумный ответ… Прошлой ночью мне снилось, будто Свин снял с глаз повязку, а лицо его оказалось твоим. Выходит, почувствовал я что-то этакое. Конечно, мы зовём его Свином, точно Свин и есть его настоящее имя, однако это просто имя на виронский манер, выбранное им не далее как вчера.

– Помню, помню.

– Ещё бы тебе не помнить! Сегодня Выжлец обмолвился, что имена наши подходят одно к другому – Выжлец и Бивень, будто название для охотничьей гостиницы. Его слова натолкнули меня на размышления об имени Свина, поскольку Свин мне как-то ближе, чем Выжлец, хотя Выжлец многим помог нам, и вспомнил я старую поговорку: из свиного-де уха шёлковый кошелёк не сошьёшь. Обычно «шёлковый кошелёк» означает кошелёк, сшитый из шёлка, но с некоторой натяжкой может означать и кошелёк для хранения шёлка!

Свин хмыкнул.

– Возможно, Свин… вернее, ты, обитающий в Свине, решил смеху ради обратить эту поговорку в ложь – по крайней мере, мне именно так и подумалось. Кроме того, людям нечасто нравятся те, кого они боятся, однако Свин пришёлся Выжлецу по сердцу, хотя боится его Выжлец изрядно. Из всех, кого я знал в жизни, таким бессознательным обаянием обладал только ты, но Свин наделён им тоже. И напоследок, Свин, о чём уже поминалось, отыскал эту спальню, когда-то принадлежавшую Гиацинт, и здорово разозлился, поняв, что его вот-вот потревожат.

– Но рассердился-то именно Свин, – заметил Свин.

– Знаю. С одной стороны, ты – Шёлк, но в действительности, в конечном счёте – всё-таки Свин, тот, кем кажешься с виду. Свин, получивший некие новые указания.

– Чо ты такое говоришь, браток?

– Я сказал, что вовсе не хотел нарушать твоё уединение, что крайне благодарен тебе за позволение побыть в этой комнате хоть пару минут и что сейчас я вернусь вниз, к Выжлецу, а тебя оставлю размышлять в одиночестве.

– Э-э, какое там «размышлять», браток! – вновь хмыкнув, откликнулся Свин. – Лучше с тобой пойду, ежели ты не против моей компании.

– Наоборот, буду рад ей, а по пути нам, возможно, удастся отыскать хоть немного дров. Как по-твоему, осталось тут хоть что-ни…

Осёкшись, он ахнул от неожиданности.

– С чего у тя дух этак перехватило, браток?

– В этой комнате несколько окон. Не сомневаюсь, ты их уже обнаружил.

– Свин-то? Ага, а как же ж иначе!

– Так вот, не успел я задать вопрос, тучи на миг разомкнулись, и между ними вспыхнуло сияние небесной тверди. Выходит, солнце снова зажглось, и дальше мы двинемся при свете дня. Я… да, я понимаю, для тебя-то, Свин, разницы никакой, но для нас с Выжлецем, и даже, надо думать, для его осликов, разница есть, и ещё какая!

– Ха! Хотелось бы, браток, чтобы и для меня была! Ты ж собирался помочь мне гляделки сыскать, верно?

– Сделаю всё, что в моих силах, Свин, – подтвердил он. – Сделаю, ручаюсь словом.

Пройти в неширокую дверь рука об руку им, при всём желании, не удалось. Пришлось ему задержаться внутри, пока Свин, опустившись на четвереньки, не выбрался за порог первым. Стоило Свину просунуть в дверь голову, ему на миг показалось, будто и голый пол, и заплесневелые стены исчезли, как не бывало, уступив место прежней роскоши и великолепию – ворсистому узорчатому ковру, розовым с золотом фигурам красавиц, громадной кровати из драгоценной душистой энтадрофрагмы, устланной чёрными с алым простынями. В воздухе повеяло вином и шоколадом, по потолку, мерцая, поползли светочи куда ярче его фонаря, только разгореться вовсю им не позволяла сдержанность шёпота пары в постели.

Затем сапоги Свина скрылись во тьме за порогом, и в спальне осталась лишь тишина, разруха да он сам. Вздохнув, он тоже шагнул к двери, преследуемый беззвучным глумливым хохотом Гиацинт.

IX. В преддверии суда

Описать всё, случившееся с тех пор, как я в последний раз брался за перо, попросту невозможно. Там, в Круговороте, как только Шёлк заговорил со мною посредством моего друга Свина, мне тут же захотелось узнать обо всём, что приключилось с ним после того самого полёта в Майнфрейм. Отвечать на вопросы он так и не согласился, хотя кое-что всё-таки рассказал, и теперь я понимаю отчего. Некоторые истории настолько длинны, что скорее Круговорот вновь отправится в полёт через бездну, чем рассказчик покончит хотя бы с началом. Вот и здесь примерно то же самое, однако я сделаю, что смогу.