Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ), стр. 83

Вот видишь? В подобных воспоминаниях легче легкого провести понапрасну не один час и не один день, и порой я погружаюсь в них столь глубоко, словно пьян или одурманен наркотиком. Так вышло и в этот момент. В голове вновь зазвучали отголоски шагов, услышанных в подземелье людей-обезьян, и в поисках объяснений я вновь вызвал из памяти тот самый сон, уверенный, будто теперь-то знаю, кем он был послан. Быть может, теперь сновидение откроет мне больше, чем рассчитывал тот, кто его сотворил?

Вновь мчался я на перепончатокрылом, увенчанном костяной митрой сказочном скакуне. Внизу, торжественно, величаво рассекая крыльями воздух, парили над волнами пеликаны, чуть выше с жалобным криком кружили чайки.

Вновь, кувыркаясь, падал я в бездну, под свист ветра в ушах несся к волнам, на миг замер меж морем и небом, изогнул спину, повернул книзу голову, а ноги расслабил, расставил в стороны, точно косицы флага, без всплеска, клином вошел в воду и снова увидел среди чистой лазури голову, вместо волос покрытую змеями, и многоглавого зверя, а затем и сад на изборожденном течениями песчаном дне. Исполинские женщины вскинули кверху руки – могучие, словно стволы сикомор, каждый палец увенчан амарантово-алым когтем… и тут я, точно внезапно прозрев, понял, зачем Абайя послал мне это видение, зачем стремится призвать меня в свои ряды перед последней великой войной на Урд.

Но тут деспотия воспоминаний подавила, пересилила волю. Да, видя великанш-одалисок и сад их, я понимал, что это лишь память о сновидении, однако, завороженный зрелищем, никак не мог высвободиться из цепких объятий былого сна. Чьи-то руки – две пары рук, подобно рукам блудниц Абайи, будто куклу, подняли меня с покойного кресла, из-за стола в обеденном зале на постоялом дворе в Сальте, и все же образы зеленовласых женщин на дне морском оставили меня в покое лишь добрую сотню ударов сердца спустя.

– Спит.

– Но глаза-то открыты.

– Меч тоже прихватим? – спросил некто третий.

– Прихватим. Может, для него найдется работа.

Великанши померкли, развеялись, будто туман. Меня с двух сторон держали люди, одетые в оленью замшу и грубую шерсть. Один, с обезображенным шрамом лицом, приставил к моему горлу острие дирка. В человеке справа, подобравшем свободной рукой «Терминус Эст», я узнал чернобородого малого из толпы, помогавшего взламывать замурованный дом.

– Кто-то идет.

Человек со шрамом скользнул в сторону. За стуком отворившейся двери последовал вскрик Ионы, втащенного внутрь.

– Это твой господин, так? Ладно, дружище, ни с места и не вздумай вопить, не то прикончим обоих.

IX

Владыка Зеленого Царства

Нам с Ионой велели повернуться лицом к стене, связали руки, а после накинули на плечи плащи, спрятав под ними ремешки уз, так что с виду казалось, будто мы просто идем себе, заложив руки за спину. Таким манером нас вывели во двор, к переминавшемуся с ноги на ногу балухитерию, навьюченному простым хаудахом из железа и рога. Державший меня слева щелкнул зверя древком стрекала в подколенную ямку, веля ему опуститься на колени, и нас без особой грубости, но непреклонно подсадили на его спину.

В Сальт нас с Ионой привел извилистый проселок, петлявший среди рудничных отвалов, среди огромных куч битого камня и кирпича. Спеша на зов фальшивого письма, подброшенного Агией, я тоже миновал немало подобных, хотя путь мой в основном пролегал через лес, начинавшийся невдалеке от деревни. Теперь мы ехали прямо по грудам отвалов, без троп, без дорог. Здесь, вдали от лишних глаз, вдобавок к множеству щебня сальтские горняки сваливали поднятые наверх осколки прошлого, погребенного в недрах земли, из тех, что могли опорочить и деревню, и их ремесло. Беспорядочные кучи всевозможной мерзости – изуродованных, потрескавшихся непристойных скульптур вперемешку с человеческими костями, на которых местами еще сохранились ошметки иссохшей плоти и клочья волос – превосходили высотой рост исполина-балухитерия вдесятеро и даже более. Среди них, точно пьяницы после шумной гульбы, осыпанные осколками хрустальных саркофагов, в самых причудливых позах покоились десятки тысяч мужчин и женщин – тех, кто, стремясь когда-нибудь обрести для себя бессмертие, завещали сделать свои трупы нетленными. Одежды их давно сгнили либо догнивали, остекленевшие глаза слепо таращились в небо.

Поначалу мы с Ионой пробовали расспросить схвативших нас, кто они таковы, но, получив по нескольку ударов, отказались от этой затеи. Теперь же, отметив, что вдали от людей наши пленители держатся не так настороженно, я снова спросил, кто они и куда нас везут.

– В глухие дебри, приют вольных мужчин и прекрасных женщин, – отвечал человек со шрамом.

Вспомнив об Агии, я спросил, не ей ли они служат, но он расхохотался и покачал головой.

– Мой господин – Водал-из-Леса.

– Водал?!

– А-а, выходит, ты его знаешь, – отметил человек со шрамом и пихнул локтем чернобородого, ехавшего в хаудахе вместе с нами. – Что ж, можешь не сомневаться: видеть тебя, так беспечно вызвавшегося вздернуть на дыбу одного из своих слуг, Водал будет очень и очень рад!

– В самом деле, я с ним знаком.

С этим я совсем было собрался рассказать человеку со шрамом, как познакомился с Водалом, как спас его жизнь в последний год перед возвышением до капитана учеников, но, усомнившись в том, что Водал об этом вспомнит, сказал одно: знал бы, что Барнох служит ему – ни за что бы не взялся за пытки и казнь. Тут я, конечно, соврал, так как знал обо всем и решил принять плату, рассчитывая избавить Барноха от излишних страданий. Впрочем, ложь эта никакой пользы не принесла – все трое, и даже погонщик, оседлавший загривок белуджитерия, зафыркали со смеху.

Когда их веселье слегка унялось, я сказал:

– Прошлой ночью я выезжал из Сальта на северо-восток. Сейчас мы едем туда же?

– Так вот, значит, где ты пропадал. Наш господин искал тебя ночью в деревне, однако вернулся с пустыми руками.

Тут человек со шрамом заулыбался, и я понял: вернуться к своим, с успехом исполнив то, в чем оплошал сам Водал, ему очень и очень лестно.

– Взгляни сам: судя по солнцу, мы едем на север, – шепнул мне Иона.

– Да, – подтвердил человек со шрамом, очевидно обладавший исключительно острым слухом. – На север, но ехать нам недалеко.

Чтоб скоротать время, он принялся описывать, каким образом его господин поступает с пленными. Большинство способов оказались до крайности примитивными, рассчитанными скорее на театральный эффект, чем на причинение настоящих мук.

Вскоре хаудах, словно занавесью, наброшенной незримой рукой, накрыло сенью деревьев. Сверкающие россыпи осколков стекла и мириады безжизненных взглядов остались позади, а мы въехали в прохладный зеленый сумрак густого, высокого леса. Среди могучих деревьев даже балухитерий высотою в три человеческих роста казался кем-то вроде мелкого грызуна, а мы, ехавшие на его спине, – гномами из детских сказок, направляющимися к твердыне-муравейнику, к монарху эльфов и фей.

При виде картины сей я осознал, что все эти деревья вряд ли были хоть чуточку меньше в то время, как я еще не появился на свет, и точно так же тянулись ввысь, пока я ребенком играл среди кипарисов и безмолвных надгробий нашего некрополя, и точно так же будут неколебимо стоять, вбирая последние отсветы угасающего солнца, когда я буду мертв столь же долгое время, как те, кто покоится позади. В эту минуту я понял, сколь ничтожны, легки мои жизнь и смерть на чаше весов мироздания, хотя для меня нет ничего драгоценнее жизни. Из двух этих мыслей сложилось особое, новое расположение духа, готовность ухватиться за любой, пусть самый крохотный шанс выжить пополам со странной беспечностью: не знаю отчего, однако меня не слишком заботило, удастся ли мне уцелеть. Думаю, благодаря этому настроению я и остался жив; оно стало мне столь добрым другом, что с тех пор я стараюсь сохранять его в любом положении (конечно, получается не всегда, но и не так уж редко).