Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ), стр. 75

– Она отняла у меня – у меня! – Стахия и теперь сдохла! Понимаешь? Сдохла! Да, она была невиновна, но как же я рада!

Я снова кивнул и вновь обошел эшафот по кругу, держа отрубленную голову высоко над собой.

– Это я, я казнила ее, а не ты! – визжала Евсевия.

– Как угодно! – прокричал я в ответ.

– А она была невиновна! Уж я-то ее знала прекрасно! Она во всем осторожничала, и, будь виновата, наверняка бы отравы для самой себя припасла! И умерла бы, прежде чем ты до нее доберешься!

Гефор, схватив ее за плечо, указал на меня.

– Мой господин! Мой! Мой господин!

– Значит, другой кто-то постарался! А может, вправду болезнь…

– Только Демиург властен над справедливостью! – крикнул я.

Рев толпы не смолкал, хоть и сделался к этому времени малость потише.

– Но она отняла у меня Стахия, и теперь ее нет! – И еще, громче прежнего: – Какое счастье! Ее больше нет!!!

С этими словами Евсевия уткнулась лицом в букет, словно стремясь до отказа, до треска наполнить грудь приторным ароматом роз. Я бросил голову Морвенны в приготовленную для нее корзину и насухо вытер клинок меча лоскутом алой фланели, поданным мне Ионой. Когда же я снова взглянул на Евсевию, та замертво распростерлась у подножия эшафота, под ногами зевак.

Ничего странного я в этом не заподозрил – решил, что ее сердце не выдержало чрезмерной радости. Однако позже, еще до вечера, алькальд отправил букет Евсевии к местному аптекарю с наказом осмотреть розы, и тот обнаружил среди лепестков крупицы сильного, но почти незаметного яда, коего не сумел опознать. Должно быть, Морвенна, поднимаясь на эшафот, прятала его в кулаке, а затем, после клеймения, когда я вел ее вкруг эшафота, бросила в цветы.

Здесь, читатель, позволь мне на время прерваться и поговорить с тобой, как разумный с разумным, хотя, возможно, нас разделяет пропасть шириной не в одну эпоху. Пусть то, что мною уже описано, – от запертых ворот до ярмарки Сальта – охватывает большую часть моей взрослой жизни, а то, что предстоит описать, касается считаных месяцев, сдается мне, повествование еще не дошло даже до середины. Дабы оно не заполнило собою библиотеку, огромную, точно книжное царство старого Ультана, я (предупреждаю о сем откровенно) многое опускаю. Казнь брата-близнеца Агии, Агила, вошла сюда, так как весьма важна для моей истории, а казнь Морвенны – из-за странности сопутствовавших ей обстоятельств. Прочих описывать я не стану, если только они не представляют некоего особого интереса. Если тебе в радость чужие муки и смерть, удовольствия моя повесть тебе доставит не много. Пока же довольно будет сказать, что скотокрада я тоже подверг предписанным процедурам, на чем его жизнь и закончилась, а в будущем, за чтением о моих дальнейших странствиях, помни: таинства нашей гильдии я свершал всякий раз, когда это приносило сообразный доход, хотя чаще всего об этом особо не упоминаю.

V

Вверх по ручью

В тот вечер мы с Ионой ужинали у себя в комнате, одни. Как оказалось, громкая слава, популярность в глазах толпы не только весьма приятна, но и весьма утомительна: снова и снова отвечать на одни и те же бесхитростные вопросы и вежливо отклонять приглашения выпить со временем надоедает.

По завершении казни у нас с алькальдом вышла небольшая размолвка касательно получения мною платы за выполненную работу: я полагал, что, вдобавок к четверти оговоренной суммы, взятой вперед, при найме, получу сполна за каждого из клиентов, подвергнутых экзекуции, немедля, тогда как алькальд, по его словам, намеревался окончательно рассчитаться со мной лишь после исполнения всех трех приговоров. На подобное я не согласился бы ни за что, а в свете пророчества зеленого человека (о коем, из верности Водалу, предпочел умолчать) – тем более. Впрочем, стоило мне пригрозить не явиться на ярмарку назавтра к полудню, деньги мне тут же были уплачены, и дело решилось миром.

И вот мы с Ионой сели к столу, собравшись отдать должное исходящему паром блюду горячего мяса и бутылке вина, дверь заперли на засов, а содержателю постоялого двора наказали отвечать всем любопытствующим, что меня в его заведении нет. Пожалуй, расслабиться окончательно мешало только одно: вино в моей кружке живо напомнило о другом, куда лучшем вине, обнаруженном Ионой вчера вечером, после того, как я втайне рассматривал Коготь, в кувшине для умывания.

Должно быть, Иона заметил, как я таращусь на кружку с бледно-розовой жидкостью.

– Помни, – сказал он, наполнив вином свою кружку, – за приговоры ты не в ответе. Не приди ты сюда, их все равно бы казнили, и, вероятно, в не столь умелых руках они претерпели бы куда больше страданий.

Я спросил, к чему он завел этот разговор.

– Я вижу, ты… расстроен происшедшим.

– По-моему, все прошло замечательно, – возразил я.

– Ну, знаешь ли… «В умении я тебе не отказываю – напротив. Однако немного бодрости духа тебе бы не помешало», – как сказал осьминог, покидая русалку на ложе из водорослей.

– После экзекуции нам всегда становится слегка грустновато. Мастер Палемон не однажды об этом предупреждал, и в моем случае, как выяснилось, не ошибся. Он называл это чисто автоматической функцией психики. В те времена это казалось оксюмороном, но сейчас я думаю, что он, вполне возможно, был прав. Ты видел происходящее или тебя слишком заняли хлопотами?

– Я почти все время стоял на ступенях, у тебя за спиной.

– Оттуда все было видно прекрасно, а значит, ты наверняка заметил: после того как мы решили не дожидаться кресла, процедура пошла как по маслу. Мастерство мое снискало аплодисменты, я стал предметом всеобщего восхищения… а вот затем навалилась апатия. Хандра. Рассуждая о двух разновидностях меланхолии, «тоске по славе» и «тоске по причастности», мастер Палемон говорил, что одни из нас подвержены обеим, другие не подвержены ни одной, третьи же склонны либо к той, либо к другой. Что ж, «тоске по славе» я, как оказалось, подвержен, а вот выяснить, подвержен ли и «тоске по причастности», в Траксе мне, думаю, возможности не представится.

– А что это? – спросил Иона, уткнувшись взглядом в кружку с вином.

– Палачу – скажем так, мастеру из Цитадели – время от времени доводится иметь дело с экзультантами высочайшего разбора. К примеру, по поводу неких особо нежных заключенных, которые могут располагать важными сведениями. При допросах подобных обыкновенно присутствует чиновник немалого ранга. Зачастую он весьма слабо разбирается в тонкостях самых деликатных из процедур и потому задает мастеру вопросы, а может статься, делится с ним определенными опасениями касательно темперамента или здоровья пытуемого. В таких случаях палач чувствует себя пупом мироздания…

– А после, когда дело подходит к концу, проходит и сие ощущение. Да, думаю, я понимаю.

– Ты когда-нибудь видел, как палач запарывает церемонию самым позорным образом?

– Нет. Ты мясо-то есть собираешься?

– Я тоже не видел, но слышал о таких случаях много, оттого и переволновался. Бывает, клиент вырвется и бежит в толпу. Бывает, голову не удается отсечь с одного удара. Бывает, палач растеряется до полной неспособности к работе. Вспрыгивая на эшафот, я, разумеется, никак не мог знать, что и со мной не случится чего-либо подобного. Кабы вдруг… пожалуй, ни разу бы больше за дело не взялся.

– Ужасный все-таки способ добывать пропитание… как, если помнишь, терновый куст сорокопуту сказал.

– На самом деле я больше ничего не…

Но тут я оборвал фразу на полуслове: напротив, у двери, что-то мелькнуло. Поначалу мне показалось, что это крыса, а крыс я, насмотревшись на клиентов, покусанных ими в темницах под нашей башней, с детства не переношу.

– Что там?

– Белое что-то… – Обойдя стол, я наклонился взглянуть. – Лист бумаги. Кто-то сунул под дверь записку.

– Еще одна женщина, возжелавшая переспать с тобой, – хмыкнул Иона, но к этому времени я уже поднял листок и поднес его поближе к свече.