Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ), стр. 701

– Патера!..

Жалобный стон майтеры Мрамор оборвался, стих, оставшись за захлопнутой дверью. Улыбаясь от уха до уха, Шелк прохромал через зал и прихватил в гардеробной сбоку от фойе простые верхние ризы черной овечьей шерсти.

Наружная дверь распахнулась, прежде чем он успел дотянуться до ручки, и в фойе, навстречу ему, шагнул Госсан с Оревом на плече.

– Заметил твою птицу снаружи, кальд. Подумал, что он не может найти отворенного окна, вот и принес его внутрь.

– Девочки – летать! – захлопав крыльями, каркнул Орев. – Птичка… видеть!

– Да-да, ты как раз вовремя, неразумный. Поди сюда.

Орев прыгнул на подставленное Шелком запястье.

– Человек… пр-риземлиться!

– Орев летал к воздушному кораблю, – объяснил Шелк, – и теперь, видимо, разбирается в нем гораздо лучше меня. Людей с него спускают в такой штуковине вроде громадной птичьей клетки, и в ней же поднимают наверх новых людей и припасы. Последнее, похоже, и пробудило в нем интерес.

Сделав паузу, он махнул рукой в сторону длинного дивана.

– Присядем на минутку. У меня есть к тебе вопрос.

– О чем речь, кальд!

– Можно бы и в пневмоглиссере, однако есть у меня ощущение, что там поблизости непременно окажутся желающие поговорить со мной, а я не хочу, чтоб нам помешали. Парад ты видел?

– Да, кальд, – кивнул Госсан, – хотя почти не сводил глаз с помоста, на случай, если понадоблюсь.

– Прекрасно. Значит, ты видел меня за разговором с генералиссимой Сийюф и генералом Сабой. Кстати, знаком ли ты с кем-то из них?

– То есть знаком ли лично? Нет, кальд. Однако в лицо их знаю.

– Но ни разу с ними не разговаривал?

Госсан отрицательно покачал головой.

– Однако тебе довелось немало попутешествовать. Ты ведь родом из Тривиганта?

– Да, кальд. И родился там, и вырос, так что с твоей стороны было бы просто глупо принимать все мои слова за чистую правду. Уверен, ты сам это понимаешь.

– Человек… Хор-роший! – заступился за него Орев. – Человек – летать. Пр-риземлиться!

– Разумеется, понимаю. В первую очередь твоя верность принадлежит родному городу.

– Так и есть. И – да, ты прав, попутешествовать мне довелось гораздо больше, чем любому среднему человеку. Если угодно, могу рассказать кое о каких местах, где побывал, но не всегда вправе буду ответить, что я там делал.

Шелк задумчиво кивнул.

– У нас, в Вироне, нередко можно услышать: вот этот-де человек говорит по-виронски, как будто это отдельный, особый язык. Разумеется, особого языка у нас нет. Все дело в определенных идиоматических выражениях, насколько мне известно, не использующихся в других городах. Кроме того, мы иначе, по-своему произносим некоторые слова. О других городах я знаю прискорбно мало, но нисколько не удивлюсь, если в каждом есть собственные особенности языка.

– Совершенно верно. Кажется, я понимаю, о чем ты хочешь спросить, но продолжай.

– А у тебя есть причины не отвечать?

– Ни единой.

– Вот и хорошо. Я собирался сказать, что на самом деле других языков – языков, во многом отличных от нашего – существует немало. К примеру, латынь и французский. У нас имеются книги и на французском, и на латыни, и в Хресмологическом Писании встречаются стихи на этих языках, отчего ими нередко интересуются книжники и даже обычные авгуры вроде меня. Следует полагать, в некоторых других городах говорят на этих языках, совсем как мы – на виронском.

– На Общем Языке, – поправил его Госсан. – Как правило, путешественники называют его именно так, и именно так он зовется у нас, в Тривиганте.

Указательный палец Шелка начал вычерчивать кружки на щеке.

– Понятно. В таком случае ты с точки зрения чужеземца можешь сказать, что, к примеру, в Вироне и в Палюстрии говорят на Общем Языке? Палюстрийский схож с виронским настолько, что говорящего можно слушать минут пять, а то и десять, прежде чем поймешь, где он родился… по крайней мере, так меня учили в схоле.

– В самую точку, кальд.

– Что ж, замечательно. Так вот, представить себе чужой город, где говорят на другом языке – скажем, на той же латыни – я могу без труда. Также я без труда могу вообразить себе город вроде Палюстрии, где говорят на Общем, и… нет, доказать этого не в состоянии, но подозреваю, что между речью виронца из высшего общества и каменщика либо нищего куда больше различий, чем между речью виронского купца средней руки и средней руки купца из Палюстрии. Чего мне не вообразить ни за что, так это города, часть жителей коего говорит на языке, называемом тобой Общим, а часть на латыни либо любом из других языков.

Госсан кивнул, однако не произнес ни слова.

– Люди… летать! – объявил Орев.

Утратив терпение, он раздраженно взвился с плеча Шелка, захлопал крыльями, полетел по залу, с каждым кругом поднимаясь все выше и выше.

– Летать! Летать! Девочки! Люди! – провозгласил он и, расправив крылья, понесся вдоль зала под потолком. – Пр-риземлиться!

– Спаси и сохрани нас Всевеликий Пас! – ахнула майтера Мрамор, вышедшая на лестницу с Синелью и Мукор. – Что вдруг нашло на твою птицу, патера?

– Вот уж не знаю, – ответил Шелк, хотя сам полагал, будто прекрасно знает ответ. – Госсан, он прилетел к тебе, когда ты ждал нас в пневмоглиссере, не так ли?

– Так точно, кальд. Сел на заднее сиденье и давай тараторить! Я его поначалу даже не понял.

– Еще один язык, или, по крайней мере, еще одна разновидность Общего, – с кривой усмешкой заметил Шелк. – Что же он говорил?

– «Птичка тут, птичка тут, Шелк там…» примерно так, кальд.

Шелк понимающе кивнул.

– Ступай наружу и подожди нас. Верх подними. Надолго ли затянется ожидание, я не знаю, а мерзнуть тебя совсем ни к чему.

– А мы разве не едем, патера? – спросила Синель, как только Госсан затворил за собою дверь.

– Минутку. Будьте добры, пройдемте со мною в библиотеку. Орев, где приземлились летучие люди с летучими девочками?

Орев поскакал в угол, занятый толстобрюхой вазой, и резко застучал по ней клювом.

– Северо-восток, – пробормотал Шелк. – Мукор, ты это видела?

Костлявое, точно череп, лицо Мукор обратилось к нему. Пожалуй, точно так же обращается к солнцу цветок бледной траурной лилии…

– Летучие?..

– По-моему, речь о летунах. О народе, летающем с помощью крыльев из чего-то наподобие кисеи.

– Как тривигантские птероштурмовики, – добавила Синель, – только у них крылья длиннее и с виду намного легче.

Ночная клушица спорхнула на плечо к Шелку.

– Еще вопрос, Орев. Есть ли там, где приземлились летучие люди, дома?

– Дом… есть! Уже! Быстр-рый дом!

Шелк вынул из кармана носовой платок, встряхнул его и натянул на растопыренные пальцы.

– Примерно такой?

– Да! Да!

– Присядьте, пожалуйста, – попросил Шелк остальных. – Мукор, в качестве огромного одолжения и мне и собственной бабушке… как по-твоему, сможешь ли ты разузнать, что поделывают эти летуны?

Мукор не ответила.

– Обыщи пастбища к северо-востоку от города, где люди рани разбивают шатры, – продолжил Шелк. – По-моему, именно их Орев и называет «быстрыми домами». Полагаю, по приземлении летуны сняли крылья и, вероятнее всего, оставили кого-то одного, а то и двух человек караулить их.

– Патера прав, Мукор: это нужно нам обоим, – вмешалась майтера Мрамор, потрепав Мукор по колену. – Уж не знаю, что во всем этом особенного, но уверена: вопрос крайне важный.

– А знаете, – заметила Синель, – мне жутко хотелось хоть одним глазком взглянуть на этакие чудеса с тех самых пор, как та тривигантка увидела ее в зеркале, но сейчас я даже не могу понять, что она делает. Сидит себе и сидит… а должна бы, наверное, заклятия петь, брызгать духами на образок Фельксиопы…

– Все чудо – или, если хочешь, волшебство – творится у Мукор в голове, – пояснил Шелк.

– Вот Чистик, патера – он в богов верит. Крепко верит, пускай и на свой собственный лад, и когда в меня Сцилла вселилась, сразу смекнул, кто у руля… но это вот, что сейчас вижу я, его бы не убедило, точно тебе говорю.