Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ), стр. 69

Кажется, в ту минуту я, отвернувшись от содержателя постоялого двора, побрел сквозь толпу напирающего мужичья и тараторящих наперебой лоточников, не замечая ни его, ни их. Под ногами моими снова похрустывали осколки костей, устилавшие аллеи некрополя, а впереди, в поднимавшемся от реки тумане, темнела стройная фигура – Водал, отдающий возлюбленной пистолет и обнажающий шпагу. На сей раз (как печальна порой жизнь человека взрослого!) экстравагантность его поступка поразила меня до глубины души. Тот, кто во множестве распространяемых нелегально листовок объявлял себя борцом за старину, за возвращение к высотам древней, ныне утраченной цивилизации Урд, отказался, отрекся от весьма эффективного – куда действенней шпаги – оружия, порожденного той самой прежней цивилизацией!

Возможно, мои воспоминания о прошлом сохраняются в целости лишь потому, что прошлое существует только в памяти. Желавший вернуть его, как и я, Водал оставался порождением нашего времени. Таков уж извечный, неискупимый наш грех: иными, не теми, кем рождены, мы стать неспособны.

Несомненно, будь я одним из вас, из тех, чьи воспоминания меркнут со временем, в то утро, проталкиваясь сквозь толпу, я наверняка отрекся бы от него и таким образом избежал бы той смерти при жизни, что не выпускает меня из когтей даже сейчас, когда я пишу эти слова. А может, вовсе не стал бы ее избегать. Да, скорее всего, не стал бы. Но, как бы дело ни обернулось, прежние, ожившие в памяти чувства оказались слишком сильны. Восхищение тем, что восхитило меня в ту ночь, держало в плену столь же прочно, как янтарь держит в плену муху, однажды увязшую в смоле давным-давно обратившейся в прах сосны.

II

Заточенный во тьме

Одноэтажный, сложенный из пустой шахтной породы, крытый плоскими, с виду весьма внушительными плитами той же породы, от всех прочих домов в деревушке дом разбойника не отличался ничем. Дверь и единственное окно, которое я мог разглядеть с улицы, были наспех заложены камнем. Собравшиеся перед домом, около сотни ярмарочных гуляк, оживленно болтали, тыча пальцами в сторону двери, однако изнутри не доносилось ни звука, а над печной трубой не вился дымок.

– Здесь такое в обычае? – спросил я у Ионы.

– Традиция. Как подобает всякой традиции, сложившаяся из легенды, лжи и правдоподобия, – думаю, сей афоризм тебе знаком.

– По-моему, при желании наружу выбраться довольно просто. Например, сквозь окно, а то и разобрав кладку стены среди ночи, или, допустим, через подкоп. Разумеется, ожидая чего-то подобного – а если такое здесь в порядке вещей, то человек, действительно шпионивший в пользу Водала, к разоблачению наверняка был готов, – он вполне мог заранее запастись подходящими инструментами, да и едой с питьем.

Иона отрицательно покачал головой.

– Прежде чем замуровать входы-выходы, дом на совесть обшарили, забрав всю еду, все инструменты и все, что можно использовать для освещения, не говоря уж обо всем хоть сколь-нибудь ценном.

– Имея – уж извините за похвальбу – кое-какие мозги в головах, так мы и поступили, – раздался звучный голос за нашими спинами.

То был алькальд, подошедший к нам сзади так, что ни я, ни Иона не заметили его в толпе – внушительный, крепко сложенный человек, чье внешнее простодушие омрачала разве что чрезмерная цепкость, проницательность взгляда. Мы пожелали ему доброго дня, и он ответил любезностью на любезность.

– Тебя, мастер Севериан, – продолжал он, – я узнал сразу, несмотря на светлый наряд. Одежда новая? С виду вроде бы да. Если ты недоволен ею, не стесняйся, так прямо мне и скажи. Мы следим, чтоб у нас на ярмарке торговлю вели по-честному. Делам это только на пользу. Если что в точности по мерке не подогнали, будь уверен: кто бы он ни был, мы его живо в реку макнем. Одного-двух в год искупать – вот остальным, глядишь, уже и неповадно становится.

Умолкнув, алькальд отступил на шаг, осмотрел меня повнимательнее и, будто весьма впечатленный, кивнул.

– Тебе идет. Отменно, должен заметить, выглядишь. И лицо вполне миловидно – разве что чуть бледновато, но это наше северное солнце исправит вмиг. А если спросят тебя, где приобрел, отвечай смело: на ярмарке, дескать, в Сальте. Такая молва делу не повредит.

Я пообещал непременно так и сказать, хотя куда больше, чем о собственной внешности и долговечности мирского наряда, приобретенного у торговца готовым платьем, тревожился о сохранности «Терминус Эст», спрятанного в комнате, снятой нами на постоялом дворе.

– Вы с помощником, надо думать, пришли поглядеть, как мы злодея наружу вытаскиваем? Займемся сразу же, как только Мемен с Зебальдом бревно принесут. Таран – так мы его окрестили, объявляя о предстоящем, но, правду сказать, это всего-навсего ствол дерева, и то небольшого, иначе деревне пришлось бы нанимать слишком много народу, чтоб с ним управиться. Ничего, дело свое оно сделает. Что у нас тут случилось восемнадцать лет назад вы, полагаю, не слышали?

Мы с Ионой дружно покачали головами.

Алькальд, подобно любому политику при виде возможности произнести более пары фраз, немедля выпятил грудь, приосанился и заговорил:

– Я, хоть и был в то время всего лишь сопляком, дело то хорошо помню. Женщина. Имя вот позабыл; все ее Матушкой Лихорадкой звали. Так вот, ее, изволите ли видеть, замуровали в доме точно так же, как и Барноха: люди этим занимались в основном те же самые – к чему им привычки менять? Только лето тогда как раз подходило к концу; сбор яблок в разгаре был – в толпе, помнится, угощались сидром нового урожая, а сам я, глядя на все это, свежее яблоко грыз.

А на будущий год, когда пошла в рост кукуруза, захотелось кому-то приобрести ее дом. Недвижимое имущество в подобных случаях, знаете ли, переходит к деревне. Так уж у нас расходы заведено возмещать: кто исполняет работу, тем достается все, что отыщется в доме, а деревне отходит дом и земля. Ну, чтоб сказку зря не затягивать, вырубили мы таран и в лучшем виде вломились внутрь: выметем, дескать, старушечьи косточки и передадим дом новым хозяевам…

Алькальд, сделав паузу, запрокинул голову и расхохотался. Со стороны его смех выглядел жутковато – вероятно, оттого, что, смешавшись с гомоном зевак, казался беззвучным.

– Неужели она не умерла? – спросил я.

– Смотря что под этим понимать… Я так скажу: старуха, надолго запертая в темноте, может превратиться в крайне странную тварь вроде тех, каких можно отыскать в гнилых пнях, среди больших деревьев. Мы тут, в Сальте, по большей части шахтеры, народ ко всему, что под землей можно встретить, привычный, но бежали оттуда, не чуя под собой ног, и вернулись не иначе как с факелами. Подобным тварям свет не по нутру, да и огонь, кстати, тоже.

Иона, тронув меня за плечо, указал на сумятицу в толпе зевак. Сквозь толпу, запрудившую улицу, к нам целеустремленно пробивалась группа людей. Ни доспехов, ни шлемов ни на ком из них не имелось, но несколько человек были вооружены пилетами, а прочие – окованными бронзой посохами. Все это живо напомнило мне добровольцев, впустивших нас с Дроттом, Рохом и Эатой в некрополь в тот давний-давний вечер. За вооруженными людьми следовали еще четверо, тащившие упомянутый алькальдом таран – грубо отесанное бревно примерно двух пядей в обхвате и шести кубитов в длину.

Толпа встретила их появление дружным аханьем, тут же перешедшим в еще более громкий гомон, перемежавшийся доброжелательными, поощряющими выкриками. Алькальд, оставив нас, возглавил новоприбывших, вооруженным посохами приказал расчистить небольшой пятачок у дверей, а толпе, пользуясь властью, велел расступиться перед нами с Ионой, двинувшимися вперед, дабы лучше видеть происходящее.

Я рассудил, что несущие таран, подойдя к двери, без лишних церемоний возьмутся за дело, однако не принял в расчет персоны алькальда. В последний момент алькальд поднялся на крыльцо, встал перед заложенной камнем дверью, махнул шляпой, требуя тишины, и обратился к собравшимся: