Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ), стр. 67
– А-а, – перебил его доктор Талос, – так ты – профессиональный сказитель! Следовало предупредить об этом с самого начала, ибо мы, как ты, должно быть, видишь, – тоже нечто подобное.
Иона покачал головой.
– Нет, из всех сказок я знаю только эту, – ответил он и склонился к Иоленте: – Позволено ли мне продолжить, о прекраснейшая из женщин?
Мое внимание привлекли дневной свет впереди и сумятица в потоке экипажей, перегородивших дорогу – некоторые, желая повернуть назад, нахлестывали упряжки и пытались бичами расчистить себе путь.
– …и показала она семена те владыкам человеческим, и сказала, что, если не покорятся ей, бросит она семена в море, положив тем конец миру. Ее схватили и разорвали на куски, ибо господство их было абсолютным стократ против власти нашего Автарха…
– …да увидит он Новое Солнце, – пробормотала Иолента.
– Чего же они так испугались? – спросила Доркас, еще крепче сжав мою руку.
В тот же миг она ахнула, залившись слезами, и спрятала лицо в ладонях – щеку ее задел железный кончик плети. Протолкавшись вперед, я поймал за лодыжку ударившего ее возничего и стащил его с облучка. К этому времени ворота гудели от божбы, ругани, воплей раненых и рева испуганных животных. Если Иона и продолжил рассказ, я ничего не слышал.
Возница, сброшенный мной с облучка, должно быть, умер мгновенно. Дабы произвести впечатление на Доркас, я хотел подвергнуть его пытке, называемой у нас «Два абрикоса», но он упал прямо под ноги толпы и тяжелые колеса телег. Даже крик его в общей суматохе не был услышан никем.
Здесь, мой читатель, проведя тебя от ворот до ворот – от запертой, окутанной туманом решетки ворот некрополя до этих, в клубах дыма и пыли, быть может, величайших во всей вселенной и во все времена, – я сделаю паузу. Пройдя в первые, я начал путь, что привел меня ко вторым, войдя же во вторые, пошел новой дорогой – дорогой длинной и долгой, сквозь леса и поля за пределами Града Несокрушимого, сквозь горы и джунгли севера.
Здесь самое время сделать привал, и если ты, читатель, откажешься следовать за мною дальше – что ж, я тебя не виню. Дорога сия нелегка.
Коготь Миротворца
I
В Сальте
Прекрасный лик Морвенны парил в одиноком луче света, обрамленный локонами, темными, точно мой плащ. Капли крови из ее шеи гулко барабанили по камням, губы шевелились – беззвучно, вместо слов обрамляя собой (глядя на это, я чувствовал себя Предвечным, который приник оком к прорехе в ткани, отделяющей Бесконечное Бытие от Мира Времени) ферму, и мужа Морвенны, Стахия, в муках мечущегося на постели, и малыша Чада, омывающего водой из пруда раскрасневшееся от жара лицо.
Снаружи истошно, точно одна из ведьм, взвыла обличительница Морвенны, Евсевия. Я двинулся к решетке, чтобы велеть ей умолкнуть, но тут же заплутал, заблудился в темноте камеры, а когда отыскал взглядом свет, передо мной распахнулась, зеленой лентой потянулась вдаль дорога, ведущая к горизонту из тени в створе Врат Скорби. Из рассеченной щеки Доркас обильно струилась кровь, и я, несмотря на многоголосые крики и вопли вокруг, явственно слышал, как она каплет наземь. Стена была строением столь огромным, внушительным, что разделяла мир надвое в точности так же, как обычная линия, пустое пространство меж переплетами, разделяет две рядом стоящие книги: за Стеной перед нами высился лес, да такой, что вполне мог оказаться ровесником Урд: исполинские деревья казались утесами гор, укрытыми яркой зеленью. Меж этих «утесов» ущельем тянулась дорога, поросшая свежей травой, а в траве той темнели тела – трупы мужчин и женщин. Горящая кариола пятнала чистый воздух клубами дыма.
Толпе преграждали путь пятеро всадников верхом на дестрие с выгнутыми клыками, инкрустированными лазуритом. Облаченные в плащи и шлемы индантреново-синего цвета, верховые держали в руках пики с пылающими синим пламенем остриями, а лицом походили один на другого куда сильней родных братьев. Поток путешествующих разбивался о всадников, словно волна о камень: одни сворачивали вправо, другие – влево. Миг – и Доркас вырвали из моих рук. Тогда я обнажил «Терминус Эст», готовый срубить всех, оказавшихся между нами, и обнаружил, что удар развалит надвое, от плеча до бедра, мастера Мальрубия, безмятежно стоящего передо мной посреди невообразимой сумятицы, с Трискелем у ноги. Увидев его, я понял, что все это сон, и, даже спящий, сообразил, что прежде наставник являлся мне вовсе не в сновидениях.
Разбуженный перезвоном карильона с Колокольной Башне, я поспешил отшвырнуть в сторону одеяло. Настало время вставать, путаясь в одежде, бежать на камбуз, мешать котлы брата Кока, а заодно стащить и сунуть в рот колбаску – восхитительно сочную, брызжущую жирком, чуть подгоревшую колбаску прямо с жаровни. Пора умыться, пора обслужить подмастерьев, пора повторить уроки, заданные на сегодня мастером Палемоном…
Проснулся я в ученическом дормитории, однако все вокруг оказалось не так, совершенно иначе, чем следовало: глухая стена на месте круглого иллюминатора; квадратное окно там, где должна быть переборка; ряд узких, жестких коек исчез без следа; потолок слишком низок…
Тут-то я и пробудился от сна. Из-за окна тянуло запахами деревни – почти такими же приятными ароматами цветов и листвы, какими веяло сквозь бреши в полуразрушенной стене Цитадели со стороны некрополя, только смешанными с жаркой вонью конюшни. Вновь зазвонили колокола. Звонили с какой-то кампанилы невдалеке, призывая немногих сохранивших в памяти их веру к молитве о приходе Нового Солнца, хотя час был столь ранний, что старое солнце едва-едва сдвинуло с лица вуаль Урд, а деревенскую тишь не нарушало ничто, кроме звона колоколов.
Накануне вечером Иона обнаружил, что кувшин для умывания вместо воды наполнен вином. Для полоскания рта терпкий напиток подошел даже лучше, однако, чтобы ополоснуть лицо и пригладить волосы, без воды мне все же было не обойтись. Перед сном я сунул под голову свернутый плащ с упрятанным в самую середину Когтем, а сейчас, расправляя его, вспомнил, как Агия, пытаясь украдкой просунуть руку под клапан ташки, пристегнутой к поясу, сунула Коготь за голенище моего сапога.
Иона все еще спал. Как правило, спящие кажутся мне моложе, чем во время бодрствования, однако спящий Иона, наоборот, выглядел старше собственных лет – а может, просто был очень уж древен с виду: такие же прямые носы и ровные лбы я нередко замечал на старинных картинах. Не тревожа его, я засыпал золой тлеющий в очаге огонь и вышел наружу.
К тому времени, как я умылся из ведра у имевшегося при постоялом дворе колодца, улица перед нашим пристанищем ожила, утренняя тишина сменилась плеском копыт в лужах, оставшихся после ночного дождя, и звонким перестуком кривых, точно скимитары, рогов. Мимо двигалось стадо животных, превосходивших ростом взрослого человека, вороной либо пегой масти, косящих глазами в стороны из-под жестких, ниспадающих на морды грив. При виде стада мне вспомнилось, что отец Морвенны – гуртовщик; возможно (хотя навряд ли), это стадо принадлежало ему. Дождавшись, пока исполинские животные пройдут мимо, я пригляделся к едущим следом. Таковых – запыленных, совершенно обычных с виду людей, вооруженных увенчанными железными навершиями стрекалами длинней собственного роста, – оказалось трое. Рядом с ними, настороженно поглядывая по сторонам, трусили жилистые, беспородные с виду пастушьи псы.
Вернувшись внутрь, я велел принести завтрак. К завтраку мне подали хлеб, едва вынутый из печи, свежайшее масло, маринованные утиные яйца и чашку на совесть вспененного, щедро сдобренного перцем горячего шоколада. (Последнее, хоть я в то время этого и не знал, есть верный признак того, что мы оказались среди людей, живущих согласно обычаям севера.) Содержатель постоялого двора, плешивый карлик, несомненно видевший меня накануне вечером, за разговором с местным алькальдом, остался торчать у стола. Утирая нос рукавом, он живо интересовался качеством каждого из подаваемых блюд – хотя, сказать правду, все они были весьма хороши – и на все корки честил кухарку, собственную жену. Ко мне он обращался «сьер», но не оттого, что, подобно многим в Нессе, принимал меня за экзультанта инкогнито, а потому что в таком месте палач, карающая длань закона, – персона отнюдь не из последних. Подобно большинству пеонов, различий меж теми, кто превосходит его положением, он себе просто не представлял и более чем на одну ступень социальной лестницы вверх не заглядывал.