Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ), стр. 661
– Молю и тебя простить нас, живых, – продолжал невысокий авгур, вновь начертав в воздухе символ сложения.
А ведь, если вдуматься, символ сложения никак не может принадлежать исключительно Пасу. Символ сложения – крест. Точно такие кресты рисовала майтера на аспидной доске, когда Шелк, еще мальчишкой, осваивал арифметику. Символ Паса – вовсе не крест, но пустотелый крест. С этими мыслями Шелк потянулся к собственной шее, но обнаружил, что его пустотелый крест куда-то пропал.
– Я же властью, мне данной навеки, прощаю тебя, патера Шелк, во имя всех бессмертных богов, – заговорил старый авгур. – Прощаю и разрешаю тебя от грехов во имя Всевеликого Паса, Божественной Эхидны…
– Во имя Предивной Мольпы, – подхватил авгур помоложе, – во имя Сумрачного Тартара, во имя Высочайшего Иеракса, во имя Премудрой Фельксиопы, во имя Беспощадной Фэа, во имя Могучей Сфинги…
– А такоже во имя всех меньших богов, – подытожил старший из авгуров.
Крылокамень сменился землей, а земля – воздухом невиданной, небывалой прозрачности и чистоты. Здесь обнаружились Чистик с Гиацинт; из-под обломка крылокамня, скатившегося с наклонной осыпи, высунулась, сжимая пальцы, нащупывая что-то, стальная рука. Охваченный восторгом, Шелк воспарил ввысь.
Еще немного, и воздушный корабль тривигантцев превратился в бесконечно далекого коричневого жучка, а Златая Стезя приблизилась настолько, что Шелку сделалось ясно: ею путь отнюдь не заканчивается. Опустившись на нее, он обнаружил, что это полоска тоненькой золотой мишуры, тянущаяся вдоль круговорота величиной не больше яйца. А где же мычащий жертвенный скот? Где же духи других умерших? А, вот же! Двое мужчин и две женщины…
Моргнув, Шелк в изумлении поднял брови и вновь озадаченно заморгал.
– О, Шелк! Сын мой! Сынок!
Обнявшись, оба прослезились от счастья.
– Матушка!
– Шелк, сын мой!
Круговорот – сплошь грязь и вонь, тщета и обман, а здесь!.. Здесь – все: любовь и радость, свобода и чистота…
– Шелк, ты должен вернуться назад. Мы посланы от него тебе навстречу, чтоб сообщить об этом.
– Так нужно, мой мальчик.
Мужской голос, в сравнении с коим голос Лемура казался чем-то сродни жалкой пародии на него… Подняв взгляд, Шелк увидел прямо перед собою резной лик темно-коричневого дерева из материнского шкафа, а обладатель его оказался изрядно рослым и… голубоглазым.
– Все мы – твои родители. Твои отцы с матерями.
Вторая женщина хранила молчание, однако взгляд ее говорил яснее, правдивее всяких слов.
– Понимаю. Ты была моей матерью, – проговорил Шелк и перевел взгляд на собственную, невероятно прекрасную матушку. – А ты останешься моей матерью навсегда. Навсегда!
– Мы будем ждать, Шелк, сын мой. Все мы. Помни об этом, Шелк.
Что-то качнулось перед самым лицом, словно веер, навевая прохладу.
Шелк поднял веки.
Сидевший рядом Кетцаль махал на него длинной, бескровной ладонью. Рука Пролокутора покачивалась в воздухе мерно, легко, будто маятник.
– Доброго дня, патера кальд. По крайней мере, мне думается, что на дворе давно уже день.
Шелк лежал на земле, глядя в крылокаменный потолок. Боль жалила шею, голову, оба плеча, грудь, обе ноги, живот нестерпимо ныл – каждая мышца, каждая косточка болела на свой, крайне мучительный лад.
– Лежи смирно. Жаль, воды предложить не могу. Как себя чувствуешь?
– Я снова все в той же грязной клетке… Твое Высокомудрие, – не сразу вспомнив о надлежащем обращении к Пролокутору, ответил Шелк. – Только прежде не знал, что это клетка, а теперь знаю.
Кетцаль придержал его за плечо.
– Не спеши подниматься, патера кальд. Сейчас я задам тебе вопрос, но не вздумай проверять ответ на опыте. И то и другое – только предмет для разговора, хорошо?
– Хорошо, Твое Высокомудрие, – согласно кивнув, хотя кивок стоил ему невообразимых усилий, подтвердил Шелк.
– Вопрос мой таков. Помни, мы о сем только беседуем. Сможешь ли ты идти, если я помогу тебе встать?
– Полагаю, да, Твое Высокомудрие.
– Голос твой крайне слаб. Сломанных костей я, осмотрев тебя, не нашел. Нас здесь, не считая тебя, четверо, однако…
– Мы… упали, не так ли? Упали с большой высоты? А перед этим нас кружило над городом в пневмоглиссере городской стражи… или, может, мне все это приснилось?
Кетцаль отрицательно покачал головой.
– Ты, я, Гиацинт… полковник Оозик и Орев. И…
– Да, патера кальд?
– Штурмовик… нет, двое штурмовиков, и еще старый мастер фехтования, с которым меня кто-то познакомил. Имени не припомню, но он-то, вне всяких сомнений, привиделся мне во сне. Слишком уж это… невероятно.
– В эту минуту он, патера кальд, вон там, несколько дальше по коридору. Нам, скажем так, пробовали докучать освобожденные тобой заключенные.
– А Гиацинт?..
Вскинувшись, Шелк поднял голову, однако Кетцаль вновь придержал его за плечи и не позволил сесть.
– Лежи смирно, или я не скажу больше ничего.
– Но Гиацинт? Где она, что с ней? Ради… ради бессмертных богов!..
– Мне они крайне несимпатичны, патера кальд. И тебе также. Отчего бы любому из нас рассказывать кому-либо что-либо ради них? Что с нею, мне, к искреннему моему сожалению, неизвестно. Возможно, она погибла. Ничего определенного сообщить не могу.
– Тогда, будь добр, расскажи, что с нами произошло.
Голая, без единого волоска, голова Кетцаля качнулась из стороны в сторону.
– Для начала, патера кальд, мне нужно послушать тебя. Ты был на волосок от смерти и чудом остался в живых. Откуда мне знать, что ты мог позабыть?
– Подземелья затоплены, Твое Высокомудрие. Я здесь уже бывал. Местами воды много. Очень много.
– Но это место не из таковых. Если ты уже в состоянии осознать, насколько хвор, и сдержать данное слово, воду я отыщу. Как вместе со мною благословлял толпу, помнишь? Вот с этого рассказ и начни.
– Мы стремились восстановить мир… мир в Вироне. Кровь… точнее, Мускус, но Мускус – лишь орудие Крови… купил его, и…
– Купил весь город, патера кальд?
Шелк раскрыл было рот, но тут же сомкнул губы, не проронив ни слова.
– Так что же ты хочешь сказать, патера кальд?
– А ведь верно, Твое Высокомудрие. Верно, купил. Вместе с себе подобными… только до твоего вопроса я о сем не задумывался. Все перепутал… смешал одно с другим.
– Что именно, патера кальд?
– Мир и спасение моего мантейона. Иносущий попросил спасти наш мантейон, и я решил, что спасу его, если сумею восстановить мир: ведь тогда люди сделают меня кальдом и мне останется только отдать приказ…
Оборвав фразу, Шелк прикрыл глаза и на секунду-другую умолк.
– Однако Кровь, – продолжал он, – то есть люди наподобие Крови по-воровски прибрали город к рукам, наложили лапу на все и вся, кроме Капитула, а Капитул устоял лишь потому, что во главе его стоит Твое Высокомудрие. Без тебя…
– То есть после моей смерти, патера кальд?
– Если Твое Высокомудрие уйдет из жизни, они завладеют всем без остатка. Понимаешь, Твое Высокомудрие, на самом-то деле бумаги подписывал Мускус – тот самый, чье тело мы с тобою сожгли на алтаре. Купчую составили на его имя… и, помнится, я, подумав, каким ужасом обернулось бы все, будь Мускус настоящим владельцем, стиснул зубы, раздулся от показной храбрости, так как настоящей храбростью сроду не обладал, и принялся твердить себе, что допустить подобного не могу…
– По-моему, ты единственный из виронцев сомневаешься в собственной храбрости, патера кальд.
Однако Шелк его словно не слышал.
– Так вот, Твое Высокомудрие, я ошибся. Жестоко ошибся. Действительная опасность заключается вовсе, вовсе не в Мускусе. Таких Мускусов в Орилье – хоть пруд пруди, а этот, кстати, очень любил птиц… я об этом рассказывал?
– Нет, патера кальд. Если угодно, расскажи сейчас.
– В птицах Мускус просто души не чаял. Мукор рассказывала, что он любил птиц, а ей принес книгу о кошках, которых она вынашивала волею Крови. Увидев Орева, он решил, будто я завел птицу, только чтоб подружиться с ним, о чем я даже не помышлял, метнул в Орева нож… но промахнулся, и, я уверен, промахнулся намеренно. Кровь со своими деньжищами и корыстолюбием причинил Вирону куда больше вреда, чем все Мускусы, вместе взятые. Я всего-навсего стремился вырвать из лап Крови хоть какие-то крохи Вирона. Поначалу, как уже говорил, старался спасти собственный мантейон, но спасти один только мантейон невозможно… и нашего квартала, оставив все прочее как есть, не спасешь, теперь я это понимаю. Понимаю, но тем не менее Кровь мне нравится… либо я по меньшей мере хотел бы проникнуться к нему симпатией.