Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ), стр. 652

Действительно, вокруг стенок ямы вилась узкая (от силы кубит в ширину), крутая, как лестница, тропка. Нащупав ее, Синель с осторожностью, стараясь не глядеть под ноги, побрякивая фонарем Гелады, подвешенным к стволу ракетомета, двинулась наверх.

– Ладно, – раздался над головой голос Чистика, – может, и соглашусь, но не раньше, чем она к нам поднимется. Пусть на него поглядит.

Вскоре Синель, вскарабкавшись наверх, смогла оглядеть яму. Около стадии в поперечнике, очертания теряются в темноте, отвесные боковины облицованы чем-то наподобие крылокамня… а невдалеке, с ее стороны, над ямой высится внушительная стена! Оглядев стену, но так и не поняв, что это, Синель повернулась к Чистику в окружении темных силуэтов, а после вновь оглянулась, подняла взгляд, и лишь после этого узнала хмурую стену Аламбреры, которую много раз видела снаружи, но изнутри – никогда.

– Давай сюда, Дойки, – позвал ее Чистик. – Темнячок при тебе?

– Слышь, Чистик, я б его лучше не зажигал, – возразил кто-то.

Голос показался Синели смутно знакомым.

– Пасть закрой.

Сняв со ствола ракетомета фонарь Гелады, Синель неуверенно шагнула к Чистику и едва не упала, споткнувшись об узел тряпья в темноте.

– Давай, Зубр, – велел Чистик. – Только прикрой до отказа.

Один из остальных принял у Синели фонарь. К невыносимой вони испражнений и немытых тел прибавился едкий запах дыма: какой-то бородач с глазами вроде пустых глазниц черепа снял крышку с небольшого железного ящичка. Под его дуновением угли в ящичке замерцали кроваво-алым, осветили лицо бородача, и Синель, от души пожалев, что успела его разглядеть, поспешила отвести взгляд. Над углями задрожал язычок пламени, и Зубр поднес фонарь к огню, а после немедля сдвинул шторки, сузив луч желтого света до толщины указательного пальца.

– Держи, Чистик.

– Нечем, – ответил Чистик. – Давай сам.

Придвинувшись ближе, Синель разглядела в его руке полусаблю, а в другой руке пулевое ружье. Клинок полусабли потемнел от крови.

– Вначале патеру ей покажи, – велел Чистик.

Темные фигуры на ножках не толще лучинки расступились в стороны, и тонкий, как карандаш, луч света озарил черный тряпичный сверток, воззрившийся на Синель исполненными муки глазами Наковальни. Рот авгура оказался перетянут какой-то тряпкой.

– Красавчик, а? – хмыкнув, заметил Чистик.

– Но он же вправду авгур, – отважилась напомнить Синель, – а их…

– Дойки, он пару вот этих уложил из моего иглострела. Натурально, они на него рассерчали и навалились толпой. Еще минутка, и мы его освободим… может быть. Зубр, теперь солдата ей покажи.

Молота тоже связали, однако затыкать и заматывать ему рот тряпьем не стали. Интересно, много ли толку затыкать рот хему?

«Наверное, нет», – рассудила Синель.

– Прости, Мол, – сказала она. – Я тебя выручу. И тебя, и патеру тоже.

– Его собирались зарезать. Ткнуть в горло, – сообщил ей Молот. – Схватили со спины. Из-за моей беспечности.

Говорил он без спешки, без затаенной злобы, однако вложил в эти слова целый круговорот презрения к себе самому.

– Эти веревки скручены из мускулов вот отсюда, с задней части ноги, – непринужденно пояснил Чистик. – Вот ими-то его и связали. По-моему, здорово прочные.

Синель с Молотом не проронили ни слова.

– Только, по-моему, не удержат они его. Не удержат, если он всерьез постарается. Я бы сказал, тут цепи нужны, да потолще.

– Знаешь, Ухорез, может, не стоит мне этого говорить…

– Валяй, говори.

– Что, если они и на нас с тобой толпой бросятся, как на патеру?

– Да, я ж как раз собирался тебе объяснить, отчего Молот не дергается. Наверное, с этого надо было и начать.

– Потому что его ружье у тебя?

– Угу. Только я-то у этих его забрал, понимаешь? Они Наковальню схватили и заставили Молота ружье им отдать. Солдата прикончить, конечно, непросто, но из ружья можно. И из твоего ракетомета тоже.

Однако Синель его почти не слушала. Пока она протискивалась сквозь узкий пролом в стене коридора, басовитое гудение наверху смешалось с шумом крови в ушах настолько, что одно не отличишь от другого, но теперь ей сделалось ясно: на самом деле гудит вон та темная громадина в небе. Поначалу (как и майтера Мрамор) принявшая ее за тучу, Синель в изумлении задрала голову.

– Сейчас. Сейчас и до этой штуковины дело дойдет, – успокоил ее Чистик, тоже подняв взгляд к небу. – Грозный Тартар говорит, это воздушный корабль. Судно, вроде как лодка старика Ельца, понимаешь? Только плавает не по воде, а по воздуху. На Вирон напала рани Тривиганта, и это еще один резон сделать, как он показывал там, внизу…

Молот грузно поднялся, выпрямился, расшвырял четверых тонконогих, попытавшихся его удержать; сухожилия, стягивавшие его запястья и щиколотки, полопались с таким треском, будто поблизости кто-то поджег связку шутих.

Чистик небрежно, как ни в чем не бывало воткнув полусаблю в землю у ног, направил на Молота дуло ружья.

– Не балуй.

– Нам же в бой надо, – возразил Молот. – И патере, и мне. Мы город должны защищать.

Обученная самим же Молотом заряжать ракетомет и стрелять, Синель нехотя прицелилась в его широкую стальную грудь, но Молот, припав на колени, выдернул изо рта Наковальни кляп и разорвал двумя пальцами веревки, стягивавшие руки и ноги авгура.

– Глядите! Глядите! – заорал Зубр, ткнув пальцем вверх, а после вотще направив к небу луч фонаря Гелады.

Его товарищи тоже заорали наперебой, тыча пальцами в небо.

Однако их вопли заглушил новый голос, далекий, однако загремевший с небес громче голоса любого из смертных и отразившийся гулким эхом от стен ямы:

– Заключенные, вы свободны! В эту минуту Вирону необходим каждый из вас! Во имя всех бе… во имя Иносущего, забудьте вражду с городской стражей, вставшей на сторону Хартии! Забудьте все ссоры и распри с согражданами, а самое главное, забудьте все разногласия между собой!

Синель ухватила Чистика за локоть.

– Это патера Шелк! Я узнаю его голос!

Чистик только и смог, что недоверчиво покачать головой. Нечто – кувыркающееся на лету, да еще (невероятное дело) с башенкой и скорострелкой – взвившись над парапетом стены, неуклонно опускалось по широкой дуге прямиком в яму. Пневмоглиссер стражи, поднятый ветром, хотя ветра-то никакого нет, над Аламбрерой, на высоту в добрую сотню кубитов!..

Выхваченный из рук Синели, ракетомет выстрелил в тот же миг. Целя по громадной штуковине высоко над пневмоглиссером (а может, по рою крылатых фигурок, валивших из нее, словно дым), Молот выпустил ракету и замер с поднятой головой в ожидании результата, чтоб, если потребуется, поправить прицел.

– Чистик… тут! – загремел медленно вращавшийся в воздухе пневмоглиссер хриплым, надтреснутым голосом. – Девочка… тут!

Едва вторая ракета устремилась к цели, Чистик тоже начал палить из ружья, принадлежавшего Молоту, по крылатым штурмовикам, кружившим над ямой, пикировавшим вниз, стреляя из пулевых ружей в ответ.

Затем от огромной летучей штуковины (воздушного корабля, как назвал ее Чистик) отделилась крохотная черная точка. На глазах Синели пятнышко миновало клубящийся рой крылатых штурмовиков, и мгновением позже темная стена Аламбреры разлетелась на части. Казалось, от небывало мощного взрыва содрогнулся от края до края весь Круговорот.

Остановившись посреди собственной детской спальни, Шелк устремил взгляд на ее хозяина, мальчишку, а вернее, себя самого. Лицом мальчуган уткнулся в подушку, и Шелк усилием воли повернул его голову к себе – раз, другой – но, сколько он ни старался, черты мальчишечьего лица неизменно расплывались, терялись в тумане.

Усевшись на подоконник распахнутого окна, Шелк вспомнил о росшем под ним бурачнике, и о сирени, и о фиалках, высаженных позади, ближе к улице. На столике спящего мальчишки лежала, ждала своего часа открытая тетрадь, а рядом покоились перья с изрядно пожеванными кончиками. Шелк понимал, что должен бы написать, сообщить этому мальчишке (то есть себе самому) об одолженной синей рубашке, а еще оставить ему совет, который поможет справиться с грядущими невзгодами…