Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ), стр. 620
– Для этого я слишком любил ее, Твое Высокомудрие.
Крохотная головка Кетцаля запрыгала, закачалась на длинной шее вверх-вниз.
– Вот именно. Одни любят птиц до такой степени, что отпускают их на волю. Другие любят птиц до такой степени, что держат их в клетках. Любовь Паса к нам – первого рода. Любовь Эхидны и Семерых – второго. Собираешься ли ты спрашивать, отчего они погубили Паса? Есть сей вопрос среди твоих вопросов?
– Да, Твое Высокомудрие, – кивнув, подтвердил Шелк. – Он был вторым.
– На него я ответил. Каков же третий?
– Недавно ты, Твое Высокомудрие, предупреждал, что хочешь обсудить со мной Замысел Паса. Но если Пас мертв, много ли толку в обсуждении его замысла?
Сзади донесся негромкий цокот копыт.
– Божьи замыслы не умирают одновременно с богами, патера кальд. Да, Пас, как сообщила нам Змееподобная Эхидна, мертв. Но мы-то с тобою живы, а значит, нам Замысел Паса и выполнять. Вот ты сказал: он правил нами, словно отец. Кто пожинает плоды отцовских замыслов? Сам отец или его чада?
– Постой, Твое Высокомудрие, мне только что вспомнилось!.. Еще один из богов, Иносущий…
– Патеры!
Догнавший обоих всадник, лейтенант городской стражи в пятнистых зеленых конфликт-латах, поднял забрало шлема.
– Вот ты… ты, ты, патера, который помоложе! Ты, случайно, не патера Шелк?
– Да, сын мой, – отвечал Шелк, – так и есть.
Лейтенант бросил поводья. Казалось, его рука тянется к кобуре с иглострелом неторопливо, мучительно медленно, и все-таки выдернуть из-за пояса иглострел Мускуса Шелк не успел. Сухой щелчок выстрела прозвучал на долю секунды позже, чем выпущенная лейтенантом игла ужалила Шелка в грудь.
V
Письма
Как ее ни отговаривали, как ни упрашивали не ходить вперед лично, послать на разведку одного из них, она оставалась тверда. Сколько можно отправлять на дело других? На сей раз она отправится навстречу врагу сама, и соратникам настрого запретит за нею приглядывать! Оправив на ходу белоснежный куколь, она придержала у бедер развевающийся на ветру подол облачения – ни дать ни взять обычная (пусть даже моложе, крохотнее большинства) сибилла, подобно всем на свете сибиллам одетая в черное вплоть до носков изношенных черных туфель, спешащая куда-то по неким делам духовного свойства и примечательная лишь тем, что отправилась в путь одна…
В одном из вместительных карманов лежал азот, в другом четки – низка каштановых бусин вдвое крупней тех, что перебирал Кетцаль, отполированных множеством прикосновений до маслянистого глянца. Сворачивая за угол, на Решетчатую, она извлекла их из кармана и начала круг.
Вначале – Пасов гаммадион:
– О Пас Всевеликий, творец и создатель Круговорота, верховный владыка, хранитель Златой Стези, мы…
Согласно канонам, здесь должно было следовать «я», однако обычно она произносила сии слова вместе с майтерой Розой и майтерой Мрамор, а собираясь за молитвой в селларии, они, во исполнение законов грамматики, разумеется, говорили «мы», но сейчас…
«А сейчас я молюсь за всех нас, – подумалось ей. – За всех, кто может погибнуть еще до конца дня – за Бизона и патеру Росомаху, за Чебака и того человека, что одолжил мне меч. За всех добровольцев, которые спустя минуту-другую присоединятся ко мне, и за патеру Шелка, и за Лиметту, и за Зориллу, и за детишек… особенно за детишек. За всех нас, за каждого, о Всевеликий Пас».
– Веруем и признаем тебя верховным, самовластным…
Вот оно!
Из-за угла на Решетчатую вывернул бронированный пневмоглиссер с наглухо задраенными люками. За первым последовал второй пневмоглиссер, и третий, а за машинами, выдерживая порядочную дистанцию, чтоб не глотать поднятую ими пыль, на перекресток выдвинулись первые ряды пеших стражников. Рядом с головой колонны ехал конный офицер. Очевидно, солдаты, как и сообщил гонец, шли позади, в самом хвосте, но дожидаться, пока они тоже покажутся на глаза, времени не было, хотя солдаты и представляли собою основную опасность, угрозу куда страшнее, чем пневмоглиссеры.
Забыв о четках, она поспешила обратно, туда, откуда пришла. Склеродерма, державшая под уздцы белого жеребца, оказалась на месте.
– Я тоже пойду, майтера. На этой вот паре ног, раз уж ты не позволяешь обзавестись лошадью, однако пойду. Ты же идешь, а я куда крупнее, мясистей!
Сие было чистой правдой: при столь же крохотном росте Склеродерма превосходила ее толщиной минимум вдвое.
– Кричи, – велела она. – Боги благословили тебя замечательным, громким голосом. Кричи. Подними как можно больше шума. Сумеешь отвлечь их от людей Бизона хоть на секунду-другую – эта секунда может решить все.
Гигант с широкой щербатой улыбкой подставил ей сцепленные в замок ладони, помогая взобраться на жеребца. Опершись на них левой ступней, она вскочила в седло. Невзирая на выдающуюся стать жеребца, голова великана оказалась вровень с ее собственной. За это-то – за громадный рост и звероподобную внешность – она и выбрала его из множества вызвавшихся. «Отвлечь врага на себя… отвлечь врага на себя… сейчас это – все».
Внезапно ей пришло в голову, что она даже не знает его имени.
– Верхом ездить умеешь? – спросила она. – Если нет, скажи сразу.
– Еще б не уметь, майтера!
Скорее всего, он врал, однако допрашивать его либо подыскивать кого-либо ему на замену было поздно. Приподнявшись на стременах, она придирчиво оглядела пятерку всадников за спиной и поджидавшую седока лошадь, предназначенную для гиганта.
– Многим из нас предстоит погибнуть. Вполне возможно, погибнем мы все до единого.
Первый из пневмоглиссеров, скорее всего, успел одолеть немалый отрезок Решетчатой, а может, даже затормозил у дверей Аламбреры, но если уж рассчитывать на успех, с отвлекающим маневром придется подождать, пока колонна стражников, движущаяся за третьим из пневмоглиссеров, не сократит разрыв. Если так, время ожидания нужно чем-то занять…
– Однако на случай, если хоть кто-нибудь уцелеет, ему – либо ей – нужно запомнить имена тех, кто пожертвовал жизнью. Тебя, Склеродерма, я числить среди нас не могу, но у тебя шансов выжить гораздо больше, чем у любого другого. Слушай внимательно.
Склеродерма кивнула. Пухлые щеки ее побледнели как полотно.
– Вы все тоже слушайте. Слушайте и постарайтесь запомнить.
Столь эффективно заглушенный, страх понемногу поднимал голову, оживал. Почувствовав это, она закусила губу: голос не должен дрогнуть ни в коем случае.
– Я – майтера Мята, сибилла из мантейона на Солнечной улице. Но это всем вам известно. Теперь ты, – распорядилась она, указав на заднего из верховых. – Назови свое имя, да как можно громче.
– Бабирусса!
– Прекрасно. А ты?
– Горал!
– Калужница! – назвалась женщина, раздобывшая для остальных лошадей.
– Плавун!
– Сурок!
– Кошак из «Петуха», – прорычал исполин и взгромоздился на лошадь в манере, наводившей на мысль, что ему гораздо привычнее разъезжать на ослах.
– Жаль, у нас нет ни труб, ни боевых барабанов, – посетовала майтера Мята. – Придется обойтись собственными голосами и оружием. Помните: замысел в том, чтоб они, особенно экипажи пневмоглиссеров, смотрели только на нас и стреляли по нам как можно дольше.
Ужас, сковавший сердце, казался холодней льда. Несомненно, дрожащие пальцы не удержат, обронят азот патеры Шелка, как только она вынет оружие… однако майтера Мята извлекла азот из кармана без колебаний: если уж обронит, то лучше сейчас – в крайнем случае Склеродерма поднимет и отдаст ей.
Нет, Склеродерма всего-навсего подала ей поводья.
– Все вы добровольцы, и если кто передумает, позора в этом нет. Желающие могут уйти.
С этим майтера Мята подчеркнуто повернулась вперед, дабы не видеть, кто спешится… и ей сразу же показалось, будто позади нет ни единого человека. Лихорадочные поиски хоть какой-либо мысли, способной затмить страх, завершились образом нагой светловолосой женщины, ничуть не похожей на нее, фурии с безумным взором, вооруженной бичом, удары коего вмиг рассекли, располосовали, изгнали из головы липкую серую муть.