Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ), стр. 614
– Сделаю все, что в моих силах, патера.
– Знаю и не сомневаюсь.
Вздохнув, Шелк набрал в грудь побольше воздуха.
– Как я уже говорил… да, говорил, хотя ты этого, возможно, не помнишь, мне следовало рассказать тебе о двух вещах. Однако, стоило только тебе заговорить, я осознал, что на деле таких вещей гораздо, гораздо больше. Сейчас, не откладывая, изложу две изначальные, а затем мы, если сумеем справиться, перенесем майтеру с улицы в мантейон. О первой из них следовало рассказать многие месяцы тому назад. Возможно, я уже сделал это: пробовать – пробовал, помню точно, но сейчас… сейчас полагаю, что, весьма вероятно, вскоре погибну, а значит, должен высказать все сейчас, пока не умолк навеки.
– Слушаю со всем вниманием, патера.
Голос майтеры Мрамор звучал мягко, бесстрастная металлическая маска лучилась искренним участием, теплые, твердые, влажные от воды руки дружески сжимали ладонь.
– Во-первых… это о давнем… я хотел сказать, что наверняка не выдержал бы служения здесь, если б не ты. Знаю, знаю: майтера Роза с майтерой Мятой старались помогать мне по мере сил, но ты, майтера, была моей правой рукой. Мне… очень хочется, чтоб ты об этом знала.
Майтера Мрамор опустила взгляд под ноги.
– Ты чересчур добр ко мне, патера.
– За всю жизнь я любил трех женщин. Первой была моя мать. Третьей… ну, это неважно, – пожав плечами, пробормотал Шелк. – Ты с ней не знакома, а я вряд ли когда-либо увижу ее вновь.
Над стеной, ограждавшей сад, поднялся столбом пыльный смерч, но ветер в тот же миг унес его прочь.
– Ну а второе, недавнее… я не могу больше быть тем же авгуром, что и прежде, майтера. Пас – Всевеликий Пас, правивший всем Круговоротом, словно заботливый отец – мертв. Так нам сказала сама Эхидна, помнишь?
Майтера Мрамор не ответила ни слова.
– Как учит Писание, Пас создал, выстроил наш круговорот. Строил он, я уверен, надежно, в расчете на долгое-долгое время, но на вечное существование в его отсутствие, разумеется, не рассчитывал. Теперь он мертв, и у солнца нет хозяина. Полагаю, сейчас его пытаются обуздать или хотя бы исцелить летуны. Как-то один человек на рынке сказал мне, что не раз слышал от деда, будто их появление в небе предвещает дождь, а значит, и моя жизнь, и жизнь моей матери, и жизни ее родителей прожиты под защитой летунов, все это время боровшихся с солнцем.
Сощурившись, Шелк поднял голову, взглянул сквозь жухлую виноградную листву на истончившуюся, сузившуюся под натиском тени золотистую полосу.
– Однако борьбу они проигрывают, майтера. Об этом мне вчера, по сути, испуская последний вздох, сказал один из летунов. В то время я не понял, о чем он, но теперь понимаю – или, по крайней мере, думаю, что понимаю – все. Кое-что из случившегося на улице не оставляет ни малейших сомнений. Нашему городу, а также всем другим городам надлежит оказать летунам всю посильную помощь и приготовиться к бедствиям, каких мы еще не видывали.
– Патера, майтера! – донесся из-за виноградных лоз ломкий старческий голос Кетцаля.
Раздвинув увядающую листву, Пролокутор шагнул в беседку.
– Прошу прощения, я невзначай подслушал ваш разговор. Вокруг так тихо, что не расслышать вас невозможно. Надеюсь, вы меня извините?
Шелк с майтерой Мрамор поднялись на ноги.
– Разумеется, Твое Высокомудрие!
– Сядь, дочь моя. Будь добра, сядь. Позволь, патера, я сяду рядом с тобой? Благодарю. Полагаю, все прячутся по домам либо спешат присоединиться к дерущимся. Будучи наверху, в твоей, патера, обители, я выглянул за окно. На улице – ни единой повозки, а откуда-то издали слышна стрельба.
– Ужасные новости, Твое Высокомудрие, – кивнув, согласился Шелк.
– Воистину, патера, особенно с учетом только что сказанного тобой. Майтера, судя по всему, что я слышал и прочел в наших архивах, ты – женщина весьма разумная. Можно сказать, женщина выдающегося ума. Вирон воюет сам с собой. В эту минуту, во время нашего разговора, на улицах гибнут мужчины, женщины и даже дети. Нас зовут мясниками за то, что мы приносим в дар богам кровь, хотя жертвы – всего лишь животные, а умирают мгновенно, причем ради высшей из целей. Ныне сточные канавы полны человеческой крови, пролитой зря. Если уж мы – мясники, как назовут они самих себя, когда все это кончится? – Вздохнув, Кетцаль покачал головой. – Надо думать, героями… ты со мною согласна?
Майтера Мрамор молча кивнула.
– Тогда сделай милость, скажи: как со всем этим покончить? Дай мне совет, майтера. Дай совет нам обоим. Наш коадъютор откровенно побаивается моего юмора, и порой я сам опасаюсь, не злоупотребляю ли им… но сейчас говорю серьезно, как никогда.
Изрядно смущенная, майтера Мрамор пробормотала нечто неразборчивое.
– Громче, майтера.
– Патера Шелк должен стать нашим кальдом.
Кетцаль откинулся на невысокую, по-деревенски простенькую спинку скамьи.
– Вот, пожалуйста! Ее репутация дамы весьма здравомыслящей совершенно справедлива, патера кальд!
– Твое Высокомудрие!..
Майтера Мрамор, не поднимаясь с места, поклонилась Кетцалю.
– Твое Высокомудрие чересчур добр ко мне.
– Хорошо, майтера. Допустим, я заявлю, что твое решение – отнюдь не единственное: жили мы, дескать, под управлением Аюнтамьенто, так отчего б им не править нами и впредь? Отчего бы нам попросту не подчиниться им? Что здесь неверно?
– Люди снова восстанут, Твое Высокомудрие. Снова взбунтуются, – не глядя Шелку в глаза, ответила майтера Мрамор. – Новые кровопролития, новые восстания… и так – каждые два-три года, пока Аюнтамьенто не свергнут. Недовольство, Твое Высокомудрие, росло на моих глазах все эти двадцать лет, и вот теперь дело, как говорит патера, дошло до смертоубийств. Во второй раз люди поднимутся на бунт много быстрее, в третий – еще быстрее, и так до тех пор, пока мятежи не сольются в сплошное, непрерывное кровопролитие, а еще… еще…
– Да-да? – в нетерпении поторопил ее Кетцаль. – Говори же, майтера!
– Солдаты, Твое Высокомудрие. Солдат перебьют одного за другим. Число их будет уменьшаться с каждым новым восстанием.
– Вот видишь? – Качнув головой на сморщенной шее, Кетцаль повернулся к Шелку. – Вот почему твои сторонники должны победить. Должны, патера кальд! И прекрати ежиться, когда я так к тебе обращаюсь: хочешь не хочешь, придется привыкнуть. Должны, поскольку лишь их победа восстановит в Вироне мир. Сообщи Лори и прочим, что они могут остаться в живых, если немедля сдадутся. Лемур мертв… об этом тебе известно?
Шелк, нервно сглотнув, кивнул.
– Без Лемура оставшиеся побегут рысью, куда пожелаешь, только арапником щелкни. Однако ты должен стать кальдом. Людям необходимо видеть тебя у власти.
– Если Твое Высокомудрие позволит…
– Полагаю, ты, помазанный авгур, не собираешься отказать в просьбе своему Пролокутору?
– Твое Высокомудрие занял пост Пролокутора многие годы назад. Задолго до моего рождения. И, конечно же, был Пролокутором во времена последнего кальда.
– Да, – кивнув, подтвердил Кетцаль, – и неплохо знал его. И с тобой, патера кальд, также намерен познакомиться ближе.
– В день его смерти я, Твое Высокомудрие, был совсем маленьким ребенком, еще не выучившимся ходить. Несомненно, тогда произошло великое множество всевозможных событий, о которых я даже не слышал. Упоминаю о сем, дабы подчеркнуть, что спрашиваю исключительно по неведению, и если ты предпочтешь воздержаться от ответа, не стану настаивать.
Кетцаль кивнул.
– Если бы мне задала вопрос майтера, или, допустим, твой аколуф, или даже мой коадъютор, я, как ты и предположил, вполне мог бы отказать в ответе. Однако вопроса, заданного нашим кальдом, на который я не почел бы долгом дать полный, однозначный ответ, мне не вообразить. Итак, что же тебя беспокоит?
Шелк запустил пальцы в волосы.
– Когда последний из кальдов умер… протестовал ли Твое Высокомудрие или вообще хоть кто-то против решения Аюнтамьенто не устраивать выборы?
На сей раз кивок Кетцаля, по-видимому, предназначался ему самому. Склонив голову, Пролокутор провел рукой по безволосому темени – вроде бы так же, как Шелк, но в совершенно иной манере.