Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ), стр. 609
– Ну просто понравился он мне. В смысле, патера. Патера Шелк. А теперь он, похоже, у Аюнтамьенто в лапах. Я-то думал: поеду под вечер к озеру, разыщу их в Лимне, то-то они обрадуются – и мне, и гельтухам, и козырному ужину с выпивкой, и, может, паре шикарных комнат после. Он-то ее не тронул бы, он же авгур…
– Др-рянь р-речи!
– Он же авгур, а она за ужином опрокинет стопку-другую и вроде как окажется мне кой-чем обязанной и за выпивку, и за перстень, за то и другое, и все у нас выйдет на славу.
«Мелкий, я тебе насчет девок что говорил?»
– Ага, верно, брат, верно ты все говорил, кто ж спорит. Только он к моему появлению куда-то пропал, а она накидалась в хламину. Разозлился я, вмазал ей и пошел его искать. А теперь все говорят, будто он нашим кальдом станет… новым кальдом… патера. Это ж какое знакомство будет, если у него дело выгорит!
– Девочка… идет!
«Ладно, ерунда это все. Значит, сейчас ты назад, туда, откуда мы пришли, возвращаешься из-за этого мясника, Шелка?»
– Ага, из-за Шелка: он бы точно одобрил. И из-за него, из-за Ельца тоже. Из-за деда, хозяина нашей лодки.
«Ты ж таких, как он, обворовал полный куль. И даже этой, лохмать ее, лодки, у вас больше нет».
– Ну… патере бы так хотелось, а он мне по сердцу.
«Настолько?»
– Ухорез? Ухорез!
«А он-то нас, знаешь, ждет. Шпанюк этот, Гелада. Ждет, мелкий, поджидает в темноте, возле трупа твоего деда. С луком. У тех-то, попутчиков твоих – что ж, лука ни у кого не нашлось?»
– Девочка… идет! – повторил Орев.
Чистик, остановившись, как вкопанный, развернулся к Синели лицом.
– Дойки, дальше не суйся!
– Ухорез, мне кое-что сказать тебе надо, но орать на весь коридор об этом не стоит.
– Дойки, он нас видит. Он нас видит, а мы его – нет. Даже птице его отсюда, где посветлее, не видно – не разглядеть в темноте. Ракетомет куда дела?
– Молу оставить пришлось. А то патера отпускать меня не хотел. Наверное, думал, я по ним выстрелю, как только отойду подальше.
Чистик взглянул направо, надеясь посоветоваться с Шахином, однако Шахин исчез.
– Я ему и говорю: да не станем мы делать ничего такого! Нет в нас к вам этакой ненависти… а он не верит, хоть наизнанку вывернись.
Чистик покачал головой: боль застилала глаза алой дымкой.
– Может, у него ко мне и есть. У меня к нему – нет.
– Я ему так и сказала. А он мне: хорошо, дочь моя – ну, сам знаешь, как он разговаривает – оставь эту штуку нам, тогда тебе и поверю. Я так и сделала. Молу ракетомет отдала.
– И пошла за мной без него, только чтоб рассказать насчет этих, лохмать их, дверей?
– Точно! – снова двинувшись к нему, подтвердила Синель. – Ухорез, это важная штука, вправду важная, только я не хочу, чтоб тот шпанюк, по башке меня приложивший, все слышал.
– Про то, что талос сказал?
Не на шутку ошарашенная, Синель замерла на месте.
– Я тоже все слышал, Дойки. Валялся-то у тебя за спиной, а двери – деляна как раз моя. Двери, и окна, и стены, и крыши… и, думаешь, я б такое мог проморгать?
Синель покачала головой.
– Наверное, нет. Не мог бы.
– Вот и я так же думаю. Держись за мной, не подставляйся, – велел Чистик и поспешил повернуться вперед, пока Синель не заметила, как ему худо, как у него болит, как кружится голова.
Казалось, постепенно темнеющий коридор, стоило только взглянуть в его черный зев, закружился, будто выгоревшая шутиха или высоченное заднее колесо арманекрона, кареты из черного дерева и вороненого железа, катящей в никуда вдоль залитой смолою дороги.
– Гелада! Я знаю, ты там, и дед наш с тобой. Слушай сюда. Зовут меня Чистиком, и с Зубром я в свойских. И к тебе не разборки пришел устраивать. Только с дедом я в свойских тоже.
Голос слабел от слова к слову. Пришлось перевести дух, взять себя в руки, собраться с силами (уж сколько их там оставалось) и продолжать:
– А сейчас… то есть в самом скором времени, мы сделаем вот что: вернемся с Зубром в вашу яму, и…
– Ухорез!
– Заткнись, – не потрудившись оглянуться на Синель, бросил Чистик. – А зачем? Затем, что я могу провести вас за одну из железных дверей в этих вот подземельях, которая вам самим не по зубам. И тем, кто в вашей яме сидит, скажу так: все, скажу, кому хочется, идемте со мной, я вас выведу. Дойдем до той двери, я ее отопру, и вместе выйдем наружу. Только на этом – все. Назад я ни за кем не пойду.
Умолкнув, он прислушался в ожидании отклика. Орев встревоженно защелкал клювом.
– Выходи сюда с дедом, и можешь с нами пойти. Или отпусти деда и топай к себе, в яму, сам, а после пойдешь к двери с остальными, если захочешь. Только деда я намерен найти.
Рука Синели коснулась его плеча, заставив вздрогнуть от неожиданности.
– Ты со мной, Дойки?
Синель, кивнув, подхватила его под локоть, и оба двинулись дальше. Стоило им углубиться в сгущавшуюся темноту шагов этак на сто, над их головами просвистела стрела. Синель, ахнув, вцепилась в руку Чистика крепче прежнего.
– Это он – так просто, предупреждает, – пояснил Чистик. – Захотел бы, запросто всадил бы стрелу в любого из нас, только не станет: мы ж его можем отсюда вывести, а сам он выбраться не сумеет.
Помолчав, он снова повысил голос:
– Стало быть, деду конец, а, Гелада? Ясно, ясно. И думаешь ты сейчас, что шанс свой профукал, раз я обо всем догадался. Так вот, ошибаешься. Все, что я сказал, в силе. С нами есть авгур – тот недоросток, которого ты здесь с Дойками видел, когда стрелял в нее. Главное, отдай дедово тело. Мы авгура попросим над ним помолиться и, может, похороним деда, как полагается, если подходящее место найдем. Я тебя знать не знаю, но не знавал ли ты по воле моего брата, Шахина? Шпанюка, сбондившего золотую Чашу Мольпы? Или – хошь, мы Зубра сюда приведем? Он за меня слово скажет.
– Он правду говорит, Гелада, можешь не сомневаться, – поддержала его Синель. – Только, по-моему, тебя тут уже нет. По-моему, ты туда, в глубину подземелий сбежал со всех ног. Сама я так бы и сделала. Но если ты еще здесь, Чистику верить можно. Должно быть, ты в ямах уже давно: Чистика вся Орилья не первый год знает.
– Птичка… видеть! – пробормотал Орев.
Чистик неторопливо двинулся в сгущающийся полумрак коридора.
– Лук у него при себе?
– Лук… пр-ри себе!
– Положи лук, Гелада. Пристрелишь меня – считай, пристрелил последний свой шанс выбраться из этих нор.
– Чистик?
Гулкий, исполненный безысходности, точно эхо со дна могилы, донесшийся из темноты голос вполне мог принадлежать самому Иераксу.
– Чистик? Так тебя, говоришь, величают?
– Да, это я. Шахинов брат. Младший.
– Иглострел есть? Положи на пол.
– Нету, нету.
Вложив полусаблю в ножны, Чистик сдернул рубашку, бросил ее под ноги, поднял руки и повернулся кругом.
– Ну, убедился? Тесак, а больше ничего.
С этим он вновь обнажил полусаблю и поднял оружие над головой.
– Вот, гляди: здесь оставляю, поверх гипончика. Дойки, сам видишь, тоже с пустыми руками. Ракетомет не взяла, солдату оставила.
Подняв руки к плечам, держа на виду ладони, он шаг за шагом двинулся в темноту.
Внезапно в сотне шагов впереди замерцал огонек.
– У меня темнячок тут! – крикнул Гелада. – Фитиль, а вместо ворвани – топленое сало булек!
С этими словами он снова принялся раздувать фитиль, и на сей раз Чистик услышал его негромкое пыхтенье.
– А ведь должен был сам догадаться, – пробормотал он вполголоса, повернувшись к Синели.
Поднявшийся на ноги, Гелада оказался человеком тощим и невысоким – не особенно выше Наковальни.
– Мы ими особо-то пользоваться не любим, – продолжал он. – Чаще всего закрытыми держим, а фитиль – еле тлеющим. Олухи разные их сюда, вниз приносят, да здесь и оставляют.
Чистик, идущий к нему сквозь темноту, молча ускорил шаг.
– Как ворвань кончится, мы их перетопленным салом булек заправляем, – повторил Гелада.
– Я было думал, вы из костей их мастерите, – непринужденно, как бы между прочим, заметил Чистик. – А фитили, может, из волос сучите.