Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ), стр. 55

– Ты, кажется, дал ей что-то, – заметила Доркас.

– Да, я дал ей орихальк, чтобы она принесла ширму. За эти деньги ей, наверное, приходится работать целую неделю… В общем, ты ушла мыться, а вскоре после этого харчевник привел официанта с подносом.

– Вот, значит, почему я ее не видела… Но официант, должно быть, понял, где я сижу, потому что свободных мест больше не было. Он оставил записку под подносом в надежде, что я найду ее, когда вернусь. Еще раз – с чего там начиналось?

– «Эта женщина была здесь раньше. Не верь ей».

– Значит, записка предназначалась мне. Будь она для тебя, там было бы определенное указание на меня или Агию. Хотя бы по цвету волос. Если б она была адресована Агии, ее положили бы на другой край стола – так, чтобы ее нашла она.

– Значит, ты напомнила кому-то его мать…

– Да.

На глазах Доркас снова выступили слезы.

– Но ты еще слишком молода, чтобы иметь ребенка, который в состоянии написать подобную записку.

– Не помню.

С этими словами она спрятала лицо в широких складках накидки.

XXIX

Агил

Осмотрев меня и решив, что в лечении нужды нет, дежурный лекарь попросил нас покинуть лазарет – мой плащ и меч, как он выразился, «отрицательно влияли на прочих пациентов».

На противоположной стороне того здания, где я обедал с солдатами, нашлась лавочка с товарами, отвечавшими всем их надобностям. Среди поддельных драгоценностей и прочих безделок, какие солдаты обычно дарят своим возлюбленным, отыскалась там и женская одежда. Кошелек мой был сильно истощен ужином в харчевне «Утраченная Любовь», куда мы так и не вернулись, однако купить Доркас дзимарру я смог.

Неподалеку от лавки находился вход в Зал Правосудия, перед которым собралась толпа человек в сто. Завидев мой плащ цвета сажи, собравшиеся начали подталкивать друг друга локтями, указывая на меня, и мы вновь отступили во двор, полный дестрие. Там нас и разыскал бейлиф из Зала Правосудия – внушительного вида человек с высоким, белым, точно кувшин, лбом.

– Ты – казнедей, – сказал он. – И мне было сказано, что ты достаточно искушен в своем ремесле, чтобы отправлять обязанности такового.

Я ответил, что сегодня же могу сделать все необходимое, если его начальство того требует.

– Сегодня? Нет, это невозможно. Слушание будет закончено только вечером.

Я заметил, что он, видимо, нимало не сомневается в том, что подсудимый будет признан виновным, если пришел убедиться в моей пригодности к совершению казни.

– О невиновности не может быть и речи – в конце концов, девять человек погибли, и он был схвачен с поличным. Поскольку он не принадлежит к высшим сословиям и не занимает видного общественного положения, возможность помилования либо апелляции также исключены. Приговор трибунала будет объявлен завтра поутру, посему ты понадобишься не раньше полудня.

Опыта общения с судьями или судебными чиновниками у меня не было (наших клиентов всегда присылали прямо в Цитадель, а с чиновниками, приезжавшими порой для получения справок относительно того или иного дела, всегда беседовал мастер Гюрло). Вдобавок мне не терпелось впервые самостоятельно выполнить работу, к которой меня так долго готовили, и потому я спросил, отчего бы хилиарху не устроить казнь при свете факелов еще ночью.

– Как можно? Он должен подобающим образом обдумать и взвесить свое решение! Иначе как это будет выглядеть? И без того уже множество народу считает, будто военные магистраты слишком торопливы и даже своенравны! Сказать по чести, гражданский судья, вероятно, ждал бы с неделю, и делу это пошло бы только на пользу – недели вполне достаточно для того, чтобы открылись какие-либо новые обстоятельства, представляющие дело в ином свете. Конечно, этого не случилось бы – но тем не менее…

– Выходит, завтра после полудня, – сказал я. – Нам потребуется квартира для ночлега. К тому же мне нужно осмотреть плаху и эшафот и подготовить клиента. Мне нужно письменное разрешение на встречу с ним?

Бейлиф спросил, не можем ли мы переночевать в лазарете. Я покачал головой, и тогда все мы отправились в лазарет, где бейлиф принялся ругаться с дежурным лекарем, который, как я и предполагал, отказался предоставить нам кров еще на одну ночь. Засим последовал долгий спор с нестроевым унтером ксенагии, который объяснил, что нам никак невозможно ночевать в казармах с солдатами, а если мы воспользуемся одной из комнат, зарезервированных для высших чинов, в ней после этого никто не захочет жить. В конце концов для нас очистили крохотную кладовку без окон и принесли туда две кровати и еще кое-какую (изрядно, надо заметить, попользованную) мебель. Оставив там Доркас, я убедился, что не наступлю на прогнившую доску в самый ответственный момент и что голову клиента не придется отпиливать, уложив его на собственное колено, и, согласно нашим традициям, отправился в камеры – представиться клиенту.

Разница (пусть субъективная) между привычными и непривычными тюремными сооружениями – огромна! Спустившись в наши темницы, я в буквальном смысле слова почувствовал бы, что возвращаюсь домой – хотя бы только затем, чтоб умереть. Да, я понимал бы, что извилистые железные коридоры и узкие, мрачные двери могут повергать заключенных в ужас, но сам нимало бы не ужаснулся, а удивись этому кто-либо из соседей, перечислил бы ему множество разнообразных преимуществ тюремной жизни: чистые простыни, теплые одеяла, регулярное питание, пристойное освещение, уединение и покой, нарушаемые кем бы то ни было лишь изредка, и так далее.

Теперь же, спускаясь по узкой винтовой лестнице из камня вниз, в темницы во сто раз меньше наших, я испытывал прямо противоположные чувства. Темнота и нестерпимая вонь давили на меня тяжким грузом. В голове все время вертелась, как ни старался я гнать ее прочь, одна мысль: ведь я и сам волею случая (не поняв приказа либо невольно разозлив чем-нибудь бейлифа) могу оказаться здесь, в заточении!

Из-за дверей до меня донесся женский плач. Поскольку бейлиф говорил о мужчине, я решил, что ошибся камерой (мне была названа третья справа). Двери были вполне обычными – деревянными, окованными железом, однако замки оказались тщательно смазанными. Вот она, военная дисциплина! Еще раз пересчитав двери, я отпер нужную, причем плач, стоило мне отодвинуть засов, затих.

Внутри, на соломе, лежал обнаженный человек. Железный ошейник его был прикован цепью к кольцу в стене. Над ним склонилась женщина, также обнаженная, и длинные темные волосы ее, ниспадая, закрывали их лица, точно объединяя их в одно целое. Женщина подняла на меня взгляд, и я узнал Агию.

– Агил! – прошипела она.

Лежавший на соломе человек сел. Лица их были столь схожи, что Агия, казалось, держала перед собою зеркало.

– Это был ты, – сказал я, тут же вспомнив мелькнувшую под шлемом черную ленту и поведение Агии на Кровавом Поле. – Но это невозможно!

– Он умрет, – сказала Агия. – Умрет, потому что ты жив!

Я не нашелся что ответить ей.

– Это и вправду был Агил?

– Конечно. – Голос моего клиента звучал октавой ниже, чем у сестры, однако вовсе не так твердо. – А ты до сих пор не понял?

Я только покачал головой.

– Там, в лавке, была Агия. В костюме Септентриона. Она вошла через заднюю дверь, и, когда ты и слышать не захотел о продаже меча, я подал ей знак.

– Мне нельзя было говорить, – сказала Агия, – иначе ты понял бы, что голос – женский. Но кираса скрыла мои груди, а перчатки – руки. А мужской походке подражать проще, чем это кажется мужчинам.

– Ты хоть разглядел этот меч? Там ведь клеймо! – Агил поднял руки, точно держа в них мой меч.

– Ну да, – бесцветным, ничего не выражающим тоном добавила Агия. – Иовиниан. Я видела в харчевне.

Высоко над ними в стене имелось крохотное оконце, и сквозь него в камеру вдруг, словно ветер сдвинул с места нависшую над крышей тучу, упал солнечный луч. Я вгляделся в их залитые солнцем лица.

– Вы хотели убить меня. Лишь для того, чтобы завладеть моим мечом.