Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ), стр. 489

Слов «Хвалы Всем Богам» большинство собравшихся, конечно, не знало, однако Шелк разучил с ними припев и три первых куплета и в итоге добился вполне похвального исполнения – тем более что Мускус, обычно столь скупой на слова, подкрепил его на удивление недурным тенором.

– Прекрасно! Репетиция окончена, и сейчас мы приступим к обряду. Начнем снаружи. Вот этот горшочек краски и кисть загодя благословлены и освящены, – пояснил Шелк, продемонстрировав всем то и другое. – Прежде всего выберем среди вас, живущих в сем доме, пятерых. Этим пятерым под пение прочих предстоит восстановить изображение пустотелого креста над дверьми с Музыкальной улицы. Лучше всего, если среди них окажутся три девушки, испытавшие на себе власть демоницы. После этого мы трижды торжественно обойдем дом по кругу, а затем вновь соберемся здесь и завершим изгнание.

Снаружи, под изумленными взглядами уличных пострелят, таращившихся, тыкавших пальцами в сторону кучки до сих пор в большинстве своем полураздетых девиц, Шелк выбрал еще двух дополнительных их представительниц, остановив выбор на самых легких из тех, что относились к происходящему серьезнее остальных. Признаться, под открытым небом, посреди Музыкальной, «Хвала Всем Богам» звучала жидковато, однако пара дюжин сторонних зевак почтительно обнажили головы. Посерьезневшие, Кровь с Гольцом торжественно, по очереди, подняли каждую из пятерых избранниц на плечи, и вскоре практически стершийся пустотелый крест, гаммадион за гаммадионом, обрел изначальную яркость. После того как крест подчеркнули итоговой линией, Шелк сжег кисть и остаток краски в самой большой из кадильниц.

– А жертвы ты приносить разве не собираешься? – удивилась Орхидея. – Те, прежние, приносили.

– Я именно это и сделал, – объяснил Шелк. – В жертву не обязательно приносить живых тварей. То, что свершилось на твоих глазах, именуется бескровным жертвоприношением. Буде обряд экзорцизма потребуется повторить, мы принесем в дар богам животное и обведем священное начертание его кровью. Понимаешь ли ты, в чем суть жертвоприношения и чего ради мы все это делаем? Я полагаю, что зло вошло в твой дом именно этой дверью, с Музыкальной улицы, ибо только она ведет в оскверненный мантейон извне.

Орхидея неуверенно кивнула.

– Прекрасно, – с улыбкой подытожил Шелк. – Верша вторую часть обряда, мы трижды торжественно, колонной, обойдем по кругу весь дом. Я, возглавляя ход, буду читать Хресмологическое Писание. Тебе лучше всего идти следом за мной, а четверо мужчин пусть займут места так, чтоб поддерживать порядок.

Откашлявшись, он возвысил голос и обратился разом ко всем:

– Шагать в ногу, подобно колонне штурмовиков, необходимости нет! Нужно всего лишь не нарушать процессии, не растягиваться и внимательно слушать, что я буду читать.

Вынув из кармана очки, он протер рукавом стекла и водрузил их на нос. Одна из девиц нервно захихикала.

Засмеялась бы точно так же и Гиацинт, увидев его с этими крохотными, вечно слегка испачканными линзами поверх глаз? Безусловно, да: ведь во время их встречи она смеялась даже над куда менее забавными вещами…

Тут Шелку впервые пришло на ум, что в ее смехе будто бы слышалось искреннее веселье. Действительно, в то время у него на сердце тоже сделалось весело, пусть и без видимых причин.

Прочищая горло, он освежил в памяти собственные чувства.

Нет. Определенно, веселье – не то слово… не то. Счастье – вот это будет вернее.

Счастье…

Попробовав вообразить, как его мать угощает Гиацинт мутным зеленоватым лаймадом, которым они каждый год утоляли жажду в самую жаркую пору, Шелк потерпел полное фиаско.

– «Во-первых и в-главных, демон глумится над собой более всего, когда он начинает, насколько это в его силах, как бы нарывать, вспучиваться раковой опухолью на теле круговорота, поскольку негодовать на что-либо в круговороте означает отрываться от полубожественной его природы, каковой крепко держится природа всякой другой части. Глумится он такоже, когда отвращается от человека достойного или еще кидается во вражду с намерением причинить ему зло, как бывает с душой разгневанных».

Тут Шелк рискнул оглянуться назад. Орхидея следовала за ним, молитвенно сложив перед собою ладони, девицы тоже старательно блюли порядок, однако некоторые, кажется, слышали его с трудом. Ничего не попишешь, пришлось снова возвысить голос:

– «В-третьих, демон глумится над самим собою, когда сдается наслаждению или боли. В-четвертых, когда, актерствуя, делает или говорит что-нибудь притворно и лживо. В-пятых, когда отправит безо всякой цели какое-либо деяние или устремление, действуя произвольно или бессвязно, между тем как…»

Едва процессия завершила половину третьего, последнего круга, над головами идущих со звоном разбилось окно, осыпав замыкавшего неровную колонну Журавля дождем осколков стекла.

– Это всего-навсего бегущая прочь демоница, – заверил доктор жмущихся к нему девиц. – Крик поднимать ни к чему.

Орхидея, остановившись как вкопанная, подняла голову, устремила взгляд в сторону выбитого окна.

– Там же одна из моих комнат!

Словно в ответ ей, из окна повелительно, гулко, но мелодично загремел женский голос, голос невиданной силы:

– Пусть ваш авгур взойдет ко мне!

XII

Угощение Чистика

Лика прекраснее этого Шелк не видел еще никогда. Казалось, он парит за стеклом в селларии Орхидеи, чуть выше намека на шею и плечи, а улыбка на губах его обладательницы выглядела одновременно невинной, манящей и чувственной, причем, слившиеся воедино, эти три выражения становились новым, четвертым – неведомым и непознаваемым, влекущим и ужасающим.

– Я наблюдала… ждала тебя… Шелк? Шелк. Какое чудесное имя! Я всю жизнь, всю жизнь люблю шелк, Шелк. Иди же сюда. Сядь. Ты ведь хромаешь, я видела. Придвинь кресло к стеклу. Ты починил неисправное Окно. Пусть не совсем, не до конца, но починил, а ведь оно теперь, как ты, Шелк, и сказал, – часть этого дома.

Шелк, опустившись на колени, склонил перед нею голову.

– Будь добр, сядь. Я хочу видеть твое лицо. Быть может, ты не питаешь ко мне почтения? Нет? Тогда сделай милость, выполни мою просьбу.

– Слушаюсь, о Великая Богиня, – ответил Шелк и поднялся на ноги.

Кто она? Наверняка не Эхидна: слишком красива и сердцем, кажется, слишком добра. У Сциллы восемь, либо десять, либо дюжина рук, однако руки в стекле не видны. Может, Сфинга? В конце концов, сегодня как раз сфингица, ее день…

– Сядь, Шелк. Вижу: вон, позади тебя, есть небольшое кресло. Как мило, что ты привел в порядок наш терминал!

Глаз такого оттенка, как у нее, Шелк не видел еще никогда. Необычайно глубокая, насыщенная, их синева казалась почти черной, хотя в действительности они вовсе не были ни черными, ни даже темными, а тяжесть прикрывавших их век наводила на мысли о слепоте.

– Я бы явилась тебе уже тогда, но не смогла. Видела тебя превосходно и слышала тоже, а вот явиться… увы. Очевидно, потоку лучей не хватает энергии. Он и сейчас не включается. Какая досада! Быть может, ты сумеешь исправить и это?

Лишившийся дара речи, Шелк молча кивнул.

– Благодарю тебя. Не сомневаюсь, ты постараешься. Полагаю, чиня тот терминал, ты исправил этот, только как же он пылен! – Смех богини прозвучал словно перезвон далеких колоколов – колоколов, отлитых из металла, что драгоценнее всякого золота. – Ну, не забавно ли? Разбить окно я смогла. Взяв нужную ноту и держа ее, пока стекло не треснуло. Поскольку слышала, как ты что-то читаешь снаружи. На первый мой зов ты не откликнулся… видимо, не расслышал?

Больше всего на свете Шелку хотелось пуститься в бегство, но вместо этого он лишь покачал головой.

– Да, о Великая Богиня, так и есть. Не расслышал и ужасно о том сожалею.

– А вот протереть это стекло я не могу. Протри стекло за меня, Шелк, и я прощу тебя.

– Если ты, о Великая Богиня, не… Мой носовой платок перепачкан в крови. Возможно, в этом…