Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ), стр. 479
Вопреки всему, чему был обучен, Шелк прикрыл ее лицо носовым платком и лишь после в первый раз взмахнул над ней четками.
Остальных девиц это несколько успокоило, хотя и кинжал, и нанесенная им рана, и кровь, понемногу, толчками выплескивавшаяся из той раны, остались на виду.
– Кто это сделал?! Кто ее подколол?! – взревела Орхидея.
– Она сама, Орхидея… сама себя кончила, – прохныкала обнаженная почти в той же мере, как и девушка, распростертая на ступенях, брюнетка с припухшими глазами. – Головой-то подумай… а если лень, хоть глазами взгляни.
Преклонив колени на залитой кровью ступеньке под самой головой погибшей, Шелк взмахнул четками – вначале взад-вперед, затем из стороны в сторону, начертав таким образом в воздухе знак сложения.
– Властью мне данной ныне прощаю и разрешаю тебя, дочь моя, от всех грехов. Вспомни же слова Паса, рекшего: «Повинуйтесь воле моей, живите в мире, плодитесь и размножайтесь, и да не потревожит никто из вас печати моей. Так избежите вы моего гнева. Придите ко мне доброй волей, и все сотворенное вами зло вам простится». Знай же, о дочь моя, что помянутый мною Пас и все меньшие боги наделили меня властью простить тебя от их имени, и я ныне дарую тебе прощение каждой из совершенных тобою неправд, каждого твоего преступления. Все они перечеркнуты, вымараны из памяти.
С этим Шелк начертал четками в воздухе знак вычитания.
– Прими мое благословение.
Девятикратно склонив голову, как того требовал обряд, Шелк начертал четками знак сложения.
Тем временем одна из девиц где-то рядом, по правую руку, шептала вполголоса, сыпала, сыпала непристойностями пополам с богохульством:
– Пас-удоглот, лохмать твою, Пас-шлюхоимец, язык Эхидне своей засунь между ног, срамную щель до глотки вылижи…
Казалось, говорящая сама не ведает, что несет, а может, даже не сознает, что говорит вообще.
– Молю и тебя простить нас, живых, – продолжал Шелк, вновь начертав четками над укрытой носовым платком головой мертвой девушки знак сложения. – И я, и многие другие нередко поступали с тобой не по совести, дочь моя, причинив тебе бессчетное множество зол и обид. Не держи их в сердце, начни жизнь, следующую за жизнью, в невинности и чистоте, простив все тебе причиненное.
Слова эти Шелк подкрепил еще одним символом вычитания.
Статная девица с мелкими, тугими кудряшками цвета спелой малины зло сплюнула.
– Для чего это все? Ты что, не видишь: она ж уже коченеет! Мертва она и ни слова из твоей болтовни, лохмать ее, не слышит!
На последних словах ее голос дрогнул, осекся, и Шелк понял: сквернословила она.
Крепче прежнего стиснув в ладони четки, он склонился над телом еще ниже. Литургия прощения вплотную приблизилась к кульминации. Палившее в затылок солнце казалось раскаленной железной дланью самого Двоеглавого Паса, вдавливающего его в землю и в то же время неумолимо требующего, чтоб он без запинки, чеканно произнес каждое слово священных речений, не отклонился от требника ни в одном жесте.
– Я же властью мне данной навеки прощаю тебя во имя всех бессмертных богов. Прощаю и разрешаю тебя от грехов во имя Всевеликого Паса, во имя Божественной Эхидны, во имя Сциллы-Испепелительницы…
Здесь требник позволял, сделав паузу, перевести дух, и Шелк не преминул этим воспользоваться.
– Во имя Предивной Мольпы, и Сумрачного Тартара, и Высочайшего Иеракса, и Премудрой Фельксиопы, и Беспощадной Фэа, и Могучей Сфинги, и всех меньших богов.
На миг палящее солнце, неизвестно отчего, показалось ему дырявым лампионом, покачивавшимся, коптившим под потолком, в «Петухе».
– Иносущий также прощает тебя, дочь моя, ибо я говорю и от его имени, – прошептал Шелк.
Осенив покойницу еще одним, последним знаком сложения, он встал с колен и оглянулся на статную девушку с малиновыми кудряшками. К немалому его облегчению, она оказалась одетой.
– Будь добра, принеси мне что-нибудь подходящее, чтобы накрыть усопшую. Ее срок здесь подошел к концу.
Орхидея принялась за допрос брюнетки с припухшими глазами:
– Нож чей? Ее? Ты-то наверняка должна знать!
Брюнетка, бесстрашно просунув руку меж столбиков перил, выдернула кинжал из раны.
– Нет, вряд ли. Такую штуку она б мне, скорее всего, показала, а я его в первый раз вижу.
Журавль, спустившись вниз, склонился над мертвой, пощупал ее запястье, а спустя секунду-другую присел на корточки и приложил к боку девушки аускультатор.
«С какой же неохотой признаем мы переход к состоянию, именуемому смертью! – уже далеко не впервые подумалось Шелку. – Еще бы: оно ведь никак, никак не может казаться нам естественным…»
Освобожденная от кинжала рана начала кровоточить гораздо обильнее: Шелк явственно смог расслышать сквозь визгливый гвалт, как капли крови усопшей стучат о выщербленные кирпичи мостовой внутреннего двора. Перестук их явственно напоминал неровное, сбивчивое тиканье неисправных часов.
Орхидея, близоруко сощурившись, осмотрела кинжал.
– Мужское оружие… а хозяина зовут Котом. Так! Всем заткнуть пасти и слушать меня! – заорала она, развернувшись лицом ко двору. – Кто из вас знает малого по имени Кот?
Невысокая смуглая девушка в рваной камизе придвинулась ближе.
– Я знаю. Он ходит к нам время от времени.
– Вчера вечером был? Когда ты в последний раз его видела?
– Не помню, Орхидея, – ответила девушка, покачав головой. – Может, с месяц тому…
Тучная хозяйка заведения, держа кинжал в вытянутой руке, заковыляла к ней. Остальные девицы расступились, раздались в стороны, словно утята перед уткой.
– Где он живет, знаешь? К кому обычно ходил?
– Не знаю. Ко мне. Если я занята, к Дриадели.
Журавль поднялся, оглянулся на Шелка, покачал головой и убрал аускультатор.
– Что у вас тут?!
Рев Крови застал всех врасплох. Грузно сложенный, на целую голову выше большинства девиц, Кровь остановился и оглядел двор с видом генерала, осматривающего поле сражения.
Орхидея не ответила ни слова.
– Дриадель погибла, – устало сообщила ему девица с малиновыми кудряшками. – Покончила с собой.
Под мышкой она держала чистую, аккуратно сложенную простыню.
– С чего вдруг?! – прогремел Кровь.
На этот вопрос не ответил никто. Малиновокудрая девушка встряхнула простыню, подала уголок Журавлю, и оба укрыли ею тело усопшей.
Шелк, спрятав четки, спустился во двор.
– Надо же… не оправдалось. Прожила всего ничего… даже меньше, чем я.
– Верно, верно, а пока что заткнись, – прошипела, обернувшись к нему, Орхидея.
Мускус забрал у нее кинжал и, пристально осмотрев его, передал оружие для осмотра Крови.
– К нам время от времени заходит малый по имени Кот. Небось он и подарил… а может, просто забыл кинжал в ее комнате, – пояснила Орхидея.
– А украсть она его, стало быть, не могла? – осклабившись, хмыкнул Кровь.
– Мои девочки не воровки!
С этими словами Орхидея внезапно (так рушится башня, долгое время поддерживаемая потайной пружиной) ударилась в слезы. При виде ее заплывшего жиром, бесчувственного лица, вдруг исказившегося, точно лицо обиженного ребенка, Шелк неожиданно для себя самого похолодел от страха. Кровь дважды – справа налево, слева направо – хлестнул толстуху по щекам, но пощечины не возымели никакого эффекта, хотя оба удара отразились от стен, окружавших двор, звонким эхом.
– Не делай так больше, – сказал ему Шелк. – Ей не поможет, а тебе, глядишь, повредит.
Кровь, точно не слыша его, ткнул пальцем в сторону неподвижного тела под простыней.
– Кто-нибудь, уберите ее с глаз долой. Вот ты, Синель. Ишь, здоровущая какая вымахала! Возьми ее и отнеси к ней в комнату.
Малиновокудрая девушка, задрожав, подалась назад. Грубые пятна румян на ее широких скулах вспыхнули неестественно ярко.
– Будь добр, позволь-ка взглянуть!
С этим Шелк ловко выхватил кинжал из рук Мускуса. Рукоять его, выточенную из отбеленной кости, украшало выжженное по кости раскаленной иглой и раскрашенное от руки изображение алого кота, гордо шествующего куда-то с крохотной черной мышкой в зубах. Задранный кверху, точно язык пламени, кошачий хвост обвивал рукоять кольцом. Следуя примеру брюнетки с припухшими глазами, Шелк сунул руку меж стоек перил и извлек из-под простыни свой носовой платок. Гравировки на нешироком, сужавшемся к острию, до блеска отполированном лезвии не нашлось.