Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ), стр. 454

– Чистик.

– А где же живет сей Чистик?

– В Орилье. Известно тебе, где это?

– Известно, сударь, а как же. Однако там проживает… пятьдесят четыре персоны по имени Чистик. Не мог бы ты прибавить к имени название улицы?

– Нет… увы, понятия не имею.

Устало поникнув головой, Шелк вытащил из-под туалетного столика небольшой, слегка засаленный табурет и сел.

– Весьма сожалею, что вверг тебя в такие хлопоты. Но если ты…

– С одним из Чистиков, живущих в Орилье, несколько раз беседовал мой хозяин, – перебил его смотритель стекла. – Несомненно, этот-то Чистик тебе и нужен. Попробую разыскать его.

– Нет, вряд ли, – возразил Шелк. – Нужный мне Чистик живет в бывшей лавке, а если так, значит, дом его находится на торговой улице, со множеством лавок по соседству и тому подобного. Или, по крайней мере, на улице, где некогда имелось множество лавок. Да, и еще она вымощена булыжником, – прибавил он, вспомнив грохот тележных колес, доносившийся из-за окон. – Поможет ли все это в поисках?

– Да, сударь. Это и есть Чистик, с которым порой беседует мой хозяин. Что ж, поглядим, дома ли он сейчас…

Лицо смотрителя померкло, сменившись изображением скомканных одеял поверх кровати Чистика и ночного горшка под кроватью. Однако вскоре картинка словно бы вспухла, причудливо округлилась, и Шелк увидел в стекле тяжелый деревянный стул, с которого отпускал Чистику грехи, а после, в то время как Чистик исповедовал его самого, стоял перед ним на коленях. Странное дело, но, обнаружив памятный стул на месте, он отчего-то воспрянул духом.

– Боюсь, Чистик не может ответить, сударь. Оставить ли сообщение для него моему подобию?

– Д-да, – потирая щеку, пробормотал Шелк. – Будь добр, попроси его передать Чистику, что я весьма, весьма благодарен ему за помощь и, если со мной ничего не случится, с превеликим удовольствием расскажу майтере Мяте, как славно он мне удружил. Передай также, что он пока рассказал лишь об одном из благодеяний, которые мне надлежит совершить во искупление грехов, хотя назначенная им епитимья подразумевает два либо три… то есть минимум два. Попроси его сообщить, в чем состоят остальные, и… э-э…

Тут Шелку (увы, слишком поздно) вспомнилось, что Чистик просил не упоминать его имени тому красавчику, мальчишке, подошедшему к стеклу Крови.

– Скажи-ка, сын мой. Ты поминал о своем хозяине. Кто он таков?

– Кровь, сударь. Тот самый, у кого ты в гостях.

– Так-так, понимаю. А где я сейчас? Не в его ли, случайно, личных покоях?

– Нет, сударь. Ты в покоях моей хозяйки.

– Расскажешь ли ты Крови, что я просил передать… э-э… человеку, живущему в Орилье?

Смотритель без тени улыбки кивнул:

– Разумеется, сударь, если он того пожелает.

– Понимаю, понимаю, – с замершим сердцем, предвкушая провал, пробормотал Шелк. – Тогда вдобавок сообщи, пожалуйста, Чистику, откуда я пытался поговорить с ним, и передай: пусть будет осторожен.

– Всенепременно, сударь. Это все?

Шелк спрятал лицо в ладони.

– Да. Благодарю тебя. Хотя нет, постой, – спохватился он, вскинув голову. – Мне нужно укрытие. Надежное укрытие и оружие.

– Осмелюсь сообщить, сударь, – заметил смотритель, – прежде всего тебе настоятельно требуется как следует перевязать рану. При всем моем уважении, сударь, ты пачкаешь наш ковер.

Взглянув на правую руку, Шелк обнаружил, что это сущая правда. Успевшая пропитать полосу черной ткани, считаные минуты назад оторванной от рубашки, насквозь, кровь алыми ручейками струилась к локтю.

– Как нетрудно заметить, сударь, в этой комнате, кроме двери, которой ты вошел сюда, имеются еще две. Та, что от тебя слева, ведет в бальнеум. Насколько мне известно, хозяйка хранит медицинские принадлежности именно там. Что же до…

Вскочив на ноги с такой поспешностью, что опрокинул табурет, Шелк бросился в левую дверь и продолжения не расслышал.

Бальнеум оказался куда просторнее, чем он ожидал, с нефритовой ванной, способной свободно вместить изваяние обнаженной богини, украшавшее верхнюю площадку лестницы, и отдельным ватерклозетом. В солидных размеров шкафчике обнаружилось ошеломляющее множество аптекарских склянок, олла с густой, лилового цвета мазью, в которой Шелк без труда узнал популярное обеззараживающее средство, рулон марли и марлевые салфетки всевозможной величины. Срезав при помощи нашедшихся здесь же небольших ножничек пропитанную кровью ткань, он смазал лиловым снадобьем рваную рану, оставленную клювом белоглавого на плече, и со второй попытки сумел надежно перевязать ее. С прискорбием оценив урон, нанесенный рубашке, он обнаружил, что птичьи когти изрядно расцарапали грудь и живот. С каким же облегчением он промыл и смазал мазью длинные царапины, сумев пустить в ход не одну – обе руки!

Отертая о ризы блевотина засохла на черной ткани неаппетитными желтоватыми мазками. Сняв ризы, Шелк тщательно отстирал их в лавабо, выжал, разгладил, насколько сумел, высушил меж двух больших полотенец, оделся и внимательно осмотрел себя в зеркале. Что ж, если свет не слишком ярок, а смотрящий не слишком придирчив, пожалуй, сойдет…

Вернувшись в будуар, он присыпал испятнанный кровью ковер порошком наподобие пудры, обнаруженным на туалетном столике.

– Весьма интересно, сударь, – заметил смотритель, наблюдавший за ним как ни в чем не бывало.

– Благодарю, – откликнулся Шелк, защелкнув пудреницу и вернув ее на прежнее место.

– Неужели пудра обладает очищающими свойствами? Я о сем даже не подозревал.

Шелк отрицательно покачал головой:

– Если и да, мне о таковых неизвестно. Это только затем, чтоб кляксы не бросались в глаза и не встревожили тех, кто может сюда войти.

– Весьма умно, сударь.

– Сумел бы придумать что-либо лучшее, не стал бы мусорить, – пожав плечами, пояснил Шелк. – Помнишь, когда я вошел, ты сказал, что ты вовсе не бог? Разумеется, я это знал. У нас в… в палестре, где я учился, тоже имелось стекло.

– Не угодно ли тебе, сударь, поговорить с кем-то еще?

– Пока нет. Речь не об этом. В те времена я однажды удостоился позволения воспользоваться нашим стеклом, и меня… впрочем, не одного меня, всех нас – помнится, некоторые обсуждали это как-то под вечер… весьма поразило, насколько стекло схоже со Священным Окном. Схоже во всем, кроме, конечно, величины: размер у всех Священных Окон один, восемь на восемь кубитов. Ты с ними хоть сколько-нибудь знаком?

– Нет, сударь.

Шелк поднял с пола опрокинутый табурет и вновь подсел к столику.

– Еще разница в том, что при Священных Окнах нет смотрителей.

– Какая жалость, сударь.

– Действительно, – согласился Шелк, потирая двумя пальцами щеку. – Однако в Священных Окнах порой появляются бессмертные боги.

– Вот как?!

– Именно так, сын мой. Правда, я в жизни не видел ни одного, а обычные – то есть не облеченные саном авгура либо сибиллы – люди не могут видеть богов вообще. Голоса их слышат нередко, однако видят лишь коловращение красок.

Лицо смотрителя побагровело, словно кирпич.

– Вроде этого, сударь?

– Нет, нет, совсем непохоже. Я о другом. Насколько мне известно, люди, способные видеть богов, также видят вначале коловращение красок. Вихрь цветных пятен. С него-то и начинается теофания. Затем появляется бог, а после, когда бог исчезает из виду, в Окне на короткое время вновь возникает вихрь цветных пятен. Все это досконально, подробно описано Ручейником Правоверным почти два века тому назад. На протяжении долгого жития он стал свидетелем теофаний Эхидны, Тартара, Сциллы и, наконец, самого Всевеликого Паса, а сопутствовавшую богоявлениям игру красок назвал Священной Радугой.

– Поразительно, сударь, однако, боюсь, ко мне сие никак не относится. Позволь, сударь, я покажу, что делаю сам? Вернее сказать, что сам я проделываю очень и очень часто. Вот, полюбуйся.

Паривший посреди стекла лик смотрителя исчез, уступив место весьма симпатичному на вид человеку в черном. Рубашку его украшало множество прорех, под разорванной тканью белели марлевые повязки, однако Шелк узнал в этом человеке себя лишь после того, как шевельнулся, а человек в стекле точно повторил его движение.