Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ), стр. 427
– Остролист! Разнять этих двоих, пока я не утратила терпения!
Помнившая старое, короткое солнце, округлый оранжево-огненный диск, майтера Мрамор с тоскою подумала о главном его достоинстве – о том, что в его лучах ни одно из меню, ни один из реестров чего бы то ни было не лезли на глаза самовольно.
– Сиба, – хором заныли спорщики, – я только…
– Что ж, значит, ни один из вас никуда не пойдет, – отрезала майтера Мрамор.
Снова стук – стук чересчур громкий для пальцев из кости и плоти. Надо бы поспешить, не то на стук отзовется, пойдет открывать дверь майтера Роза, а уж такого повода для жалоб майтере Розе хватит надолго – по меньшей мере до таяния снегов… если, конечно, снег вообще выпадет.
– Двери я отворю сама. Ломелозия, до моего возвращения остаешься за старшую. Присмотри, чтоб уроками занимались все до единого, и… – Дабы придать заключительным словам как можно больше веса, майтера Мрамор подчеркнула их продолжительной (насколько духу хватило) паузой: – И ожидаю, что после ты перечислишь мне тех, кому вздумалось озорничать.
Хороший, уверенный шаг к двери… Один из сервомоторов правой ноги порой подклинивало, если продержишь ногу в бездействии около часа, однако сейчас он работал, можно сказать, безупречно. Еще шаг, еще… хорошо, замечательно! Хвала тебе, о Всевеликий Пас!
Остановившись за дверью, прислушавшись, не расшалится ли кто немедля, майтера Мрамор заковыляла вдоль коридора к дверям, выходящим на Солнечную.
В створки дверей колотил резным набалдашником трости тучный, немногим уступавший в росте патере Шелку, весьма преуспевающий с виду мирянин.
– Да будут все боги к тебе благосклонны сим утром, – заговорила майтера Мрамор. – Чем могу служить?
– Меня зовут Кровь, – объявил толстяк. – Недвижимость, понимаешь, осматриваю. Сад и так далее уже видел, но те вон, другие постройки все заперты. Будь любезна, покажи мне их изнутри. И эту покажи тоже.
– Впустить тебя в киновию я не могу ни под каким видом, – твердо ответила майтера Мрамор. – Впустить тебя одного в обитель авгура – тоже. Однако с радостью покажу и мантейон, и палестру… при условии, что твое желание осмотреть их подкреплено веской причиной.
Раскрасневшееся лицо Крови побагровело сильнее прежнего.
– Мне состояние зданий проверить надо. Судя по виду снаружи, всем им уйма работы нужна.
Майтера Мрамор кивнула:
– Боюсь, это чистая правда, хотя мы стараемся содержать их в порядке по мере сил. С утра патера Шелк как раз занимался самым насущным, латал кровлю мантейона. А правду ли говорят…
– Киновия… это тот домик на Серебристой? – перебил ее Кровь.
Майтера Мрамор кивнула снова.
– А обитель авгура – тот, на стыке Серебристой с Солнечной? Небольшой треугольный домик у западного края сада?
– Совершенно верно. Так правда ли, что все постройки мантейона выставлены на продажу? Я слышала нечто подобное от наших учеников.
Кровь впился в ее лицо испытующим взглядом.
– А майтера Роза тоже об этом слышала?
– Полагаю, слухи дошли и до нее… однако я их с нею не обсуждала.
Кровь, словно бы сам того не заметив, слегка склонил голову.
– Этому вашему белобрысому мяснику я ничего не сказал. Вид у него… от таких только и жди беды. Но ты передай майтере Розе, что слухи верны, слышишь, сиба? Передай ей, что все это уже продано. Продано мне.
«Значит, нас выставят отсюда еще до того, как выпадет снег, – подумала майтера Мрамор, явственно слыша в тоне Крови и собственное будущее, и будущее всех обитателей мантейона. – Выставят куда-нибудь, прежде чем настанет зима, и Солнечная улица останется лишь в нашей памяти».
Благословенный снег, дарующий бедрам прохладу! Подумать только: вот она мирно сидит, отдыхает, а колени ее укрыты пушистым, свежим снежком…
– Да, и имя, имя мое непременно ей назови! – добавил Кровь.
II
Жертвоприношение
Рынок, как и каждый день, кроме сциллицы, «от полудня и до тех пор, пока солнце не истончится, не сузится до толщины волоса», кишел продавцами и покупателями, гудел множеством голосов. Здесь выставлялось на продажу и на обмен все, что ни породят поля и сады Вирона: и ямс, и маранта, и картофель со взгорья; лук, лук-шалот, лук-порей; тыквы желтые, оранжевые, красные, белые; соскучившаяся по солнцу спаржа; бобы, черные, будто ночь, и крапчатые, точно гончие псы; и блестящая влагой жеруха из мелеющих ручейков, впадающих в озеро Лимна; салат-латук и мясистая зелень еще сотни разных сортов; огненно-острые перцы; пшеница, и просо, и рис, и ячмень, и маис – маис желтее собственного названия, и белый, и синий, не говоря уж о красном; и все это сыпалось, текло, торчало из корзин, мешков и глиняных корчаг… однако патера Шелк с тревогой отметил, что цены взлетели до невиданных прежде высот, а во многих из чахлых колосьев с початками недостает зерен.
Впрочем, в продаже, невзирая на затяжную засуху, имелись финики и виноград, цитроны и апельсины, персики, папайя, гранаты и крохотные бананы в красной кожуре; дудник, иссоп, лакричник, кервель, кардамон, анис, базилик, мандрагора, бурачник, майоран, коровяк, петрушка, саксифрага и дюжины, дюжины прочих трав.
Вот парфюмеры, размахивая пышными, яркими пучками пампасной травы, кортадерии, насыщают сухой жаркий воздух бесчисленными ароматами духов, подходящих к любому из мыслимых женских имен, и все эти ароматы вступают в отчаянный бой с пряными, аппетитными запахами жарящегося мяса и кипящих подлив, с вонью скота и людей, не говоря уж об испражнениях тех и других. Вот с устрашающих на вид крюков из кованого железа свисают бычьи бока и цельные свиные туши… а стоило Шелку свернуть налево в поисках тех, кто продает птиц и зверей живьем, взору его открылось все изобилие озера: груды сребробокой, пучеглазой, судорожно разевающей пасти рыбы, мидий-беззубок, змееподобных угрей, рассерженных черных раков (клешни – что клещи, глаза – что рубины, толстые хвосты длиннее мужской ладони). Рядом расположились чопорно-серые гуси и утки в роскошных нарядах, отливающих бурым, зеленым, глянцево-черным и странным, столь редко встречающимся в природе бирюзовым оттенком синего. Чуть дальше, на складных столиках и толстых разноцветных одеялах, разостланных прямо поверх неровной, утоптанной до каменной твердости земли, красовались браслеты, декоративные рыбки, гроздья блестящих колец и каскады ожерелий; изящные сабли и прямые обоюдоострые кинжалы с рукоятями, выточенными из редких, дорогих пород дерева либо оплетенными разноцветной кожей; молотки, топоры, драчи, трепала…
Проворно проталкиваясь сквозь толпу (чему изрядно способствовал духовный сан, а также высокий рост с недюжинной силой), Шелк задержался возле беспокойной зеленой мартышки, поглядеть, как та за долю карточки вытаскивает из ящика билетики с предсказаниями судеб для всех желающих, а после приостановился полюбоваться ткачихой лет восьми или девяти, ввязывающей в узор ковра десятитысячный узелок: удивительно, но работа ее ловких пальцев совершенно никак не отражалась на безучастном, неподвижном девчоночьем личике.
И все это время, останавливаясь ли поглазеть, пробиваясь ли сквозь толпу, Шелк пристально вглядывался в глаза тех, кто явился сюда с товаром либо за покупками, старался заглянуть каждому в самую душу, и всякий раз, как потребуется, напоминал себе, сколь всякий из встречных дорог Всевеликому Пасу. Несомненно, проникающий мыслью куда дальше, глубже простого смертного, Владыка Пас ценит вот эту поблекшую домохозяюшку с корзиной на плече много, много дороже любой статуэтки из драгоценной слоновой кости, а этот насупленный, рябой от оспин мальчишка (так уж подумалось о нем Шелку, хотя встречный юнец уступал ему в возрасте разве что на год-другой), нацелившийся стянуть с лотка бронзовую серьгу либо яйцо, стоит в его глазах гораздо больше всех товаров, какие только способны стянуть все юные пройдохи подобного сорта на свете. В конце концов, это круговорот сотворен Пасом для Рода Людского, а вовсе не люди – мужчины, женщины, дети – для круговорота!