Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ), стр. 409
Зимой солнце на нашем острове не светит вовсе. Когда небо становится малость светлей, мы понимаем, что время подходит к полудню, но само солнце в небесах так и не появляется. В такое время у нас чинят лодки, латают сети, режут посуду да мебель из плавника, выброшенного на берег прибоем, а еще рассказывают множество длинных сказок у очагов.
Наконец солнце вновь выглядывает из-за горизонта, и тогда для нас начинается праздник. Зимние работы уже закончены или должны быть закончены, весенние начинать еще рано. Тут каждое семейство на острове в свой черед приглашает к себе всех остальных, кроме тех, с кем из-за чего-то в ссоре, играет музыка, однако народу в доме – битком, так что плясать приходится по одному.
Так и продолжается, пока каждое из семейств не примет в доме гостей. Наступает последняя ночь, и той ночью мужчины веселятся в своем, мужском кругу, а женщины – в женском. На праздник мужчины собираются в доме мужских разговоров, а женщины – в доме женских бесед, и каждый приносит с собой лучшее угощение из прошлогодних запасов, ведь скоро у всех будет вдоволь новой, свежей еды. О чем говорят, чем занимаются в эту ночь женщины, мне неизвестно: спросишь кого – и то беду на себя навлечешь. Ну, а в доме мужских разговоров наступает пора самых немыслимых небылиц. Всю долгую зиму тот, кто лучше всех на острове делает гарпуны, день за днем, не покладая рук, трудился над лучшим из своих гарпунов. На наконечник его пошла лучшая сталь, добываемая из черных камней, что порой падают с неба. На древко пущено лучшее дерево, легкое, однако настолько прочное, что гнется не хуже лука. И достанется этот гарпун тому, кто соврет лучше, занятнее всех остальных.
Опасаясь выставить себя на посмешище, рассказывать небывальщины отваживаются не все. Многие, особенно кто помоложе – а я тогда был одним из младших, – просто сидят, слушают да хохочут. По весне, в лодках, в полях они будут снова и снова пересказывать услышанное друг другу и, повторяя выдумки старших, мало-помалу научатся сами сочинять и рассказывать небылицы.
Той ночью был среди нас человек, выигравший гарпун трижды кряду. Врал он всякий раз об одном и том же, но каждый год украшал свою небывальщину новыми подробностями, а рассказывал куда лучше всех прочих вралей, искусно изображая голосом самые разные голоса, и даже шум ветра, и рокот прибоя, и так далее, и так далее. Небылица его неизменно заканчивалась выдумкой насчет говорящего моржа, забравшегося к нему в лодку и тоже рассказавшего небывальщину, причем говорил его морж сипло, невнятно, будто бы с полной пастью раковин, собранных со дна моря, да еще похрустывая их скорлупой. Рассказывал этот человек последним: так, уступая лучшую очередь, у нас по обычаю чествуют прошлогоднего победителя.
Был среди нас и еще один человек, каждый год рассказывавший замечательные небылицы, однако ни разу не выигравший, так как победа оставалась за тем, кто рассказывал о морже. Год за годом с обидой, с горечью на сердце слушая его вранье, неудачник выучился изображать голос моржа не хуже рассказчика-победителя и в том году, о котором я веду речь, всерьез настроился выиграть. Спрятал он у двери в дом мужских разговоров моржовую кожу с клыками, а, рассказав собственную небылицу, вышел наружу – вроде как по нужде, и в ожидании затаился у порога, чтоб испортить развязку небылицы соперника, когда дело дойдет до моржа.
В свое время знакомый всем морж вынырнул из волн, забрался в лодку враля, и тут-то…
И тут-то в дверь постучались.
Мне, одному из младших, в ту ночь досталось место возле порога – на самом сквозняке, где холоднее всего. Отворяю я дверь и вижу в темноте, на снегу, огромного моржа. Стоит морж передо мной по-человечески, во весь рост, да еще что-то лопочет!
В ужасе захлопнул я дверь, едва-едва нос ему не прищемив, повернулся к собравшимся да как заору:
– Там морж за порогом! К нам в дом просится!!!
Вот так я и выиграл свой первый гарпун.
Фила
Жил некогда в наших краях один армигер, и имелась в поместье его голубятня с множеством голубей. Все как на подбор белые, просто красавцы, каждый день летали они над полями в поисках корма, а каждый вечер возвращались в гнезда. Заботился о голубях смотритель из старых пеонов, с годами достигший немалой мудрости: ведь всем известно, что летящие птицы вычерчивают в воздухе всевозможные письмена и символы, а всякий, умеющий их читать, может узнать многое. Смотритель голубятни читал письмена голубей пятьдесят лет кряду и каждое утро пересчитывал улетающих птиц, а вечером вновь пересчитывал их, возвращающихся домой.
И вот как-то вечером заметил он, что одного голубка не хватает, а белые крылья некоторых из воротившихся испятнаны алыми крапинками. Призадумался старый пеон: что бы это могло означать?
На следующий день заметил он, что еще один голубь не вернулся домой, а белые крылья некоторых из воротившихся обрызганы зеленым, и удивился сильнее прежнего.
На третий день домой не вернулся еще один голубь, а белые крылья некоторых из воротившихся оказались окроплены лазурью.
На четвертый день зажал смотритель в зубах голубиное перышко, распростер руки вширь, семь раз обернулся противосолонь, проворковал трижды на голубиный манер и тут же превратился в голубя сам. Маленький, белый, неотличимый от остальных, вылетел он вместе со стаей из голубятни, помчался над пампой, над реками и начертал в небе крыльями: «Правосудие».
Наконец кружащая в облаках стая достигла некой деревни, отыскала в деревне той некий дом, а позади дома – кукурузные зерна, обильно рассыпанные по земле. Спорхнули голуби с небес наземь, словно снежные хлопья, и принялись клевать кукурузу.
Однако смотритель голубятни клевать кукурузы не стал. Вместо этого огляделся он по сторонам и увидел вокруг корыта да травы, из которых приготовляют разные краски. Дом тот оказался домом красильщика, каких в наших краях множество, придающего кожам розовый, желтый и прочие цвета, не свойственные им от природы.
Разглядывая все это, запоминая приметы селения, смотритель голубятни не заметил красильщика, подкравшегося к нему сзади с сачком на длинном черенке в руках. Не успел он понять, что происходит, как оказался в сетке, а остальные голуби, вспугнутые, взвились в небо, обрызгав друг друга краской цвета спеющей вишни.
Отнесенный на кухню, несчастный смотритель увидел там все, необходимое для голубиного пирога – все, кроме мясной начинки. Вид кухонных ножей (ведь каждый в сравнении с ним казался куда больше меча) привел его в ужас, однако разума он отнюдь не утратил, а говорить по-человечески в голубином обличье умел не хуже, чем ворковать по-голубиному в облике человека.
– Слушай меня, селянин! – сказал он. – Я не простой голубь, я – голубь волшебный. Отпустишь меня – исполню три любых твоих желания.
Дело в том, что обернуться человеком в неволе, не утратив способности к превращениям безвозвратно, смотритель голубятни не мог, вот и пришлось ему пуститься на хитрость.
– Что?! Какие еще три желания? – удивился красильщик.
– Таков древний закон волшебных голубей, – подтвердил смотритель голубятни, видя, что своего, почитай, уже добился. – Поймав одного из нас и отпустив на волю, человек вправе высказать три желания, а голубю надлежит в точности их исполнить.
– А как насчет четырех? – спросил красильщик, в жизни не упускавший возможности поторговаться.
– Это не в моих силах, – ответил смотритель голубятни в облике голубя. – Но помни: поймав меня снова, ты получишь право еще на три желания, а три да три – уже шесть.
– Ладно, идет, – согласился красильщик.
Запер он в доме все двери и окна, заткнул дымоход тюком крапчатого сафьяна, освободил смотрителя-голубя из сетки сачка и говорит:
– Ну вот, гляди! Ты свободен!
Смотритель голубятни тут же обернулся человеком и – хвать красильщика за ворот!
– Ты охотился на голубей моего господина, армигера, и взят мной под арест, – объявил он.