Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ), стр. 245

Порой я слышал, не видя, а порой видел, не слыша. Поднятая со свалявшейся шкуры Мамиллиана, щека легла на подушку, искусно сотканную из мельчайших пушистых перышек колибри.

Внезапно вокруг заплясали алые с золотом огни факелов в руках огромных, весьма внушительных обезьян. Надо мною склонился человек – рогатый, с продолговатой бычьей мордой вместо лица, одно из созвездий, облекшееся в плоть. Заговорив с ним, я сказал, что не знаю точно, в какой день родился, но если жизнью моей правил он, благосклонный дух бескрайних лугов и истинной силы, благодарю его от всего сердца… однако тут же обнаружил, что день своего рождения прекрасно помню, что появился на свет под знаком Лебедя, и в этот день отец каждый год, до самой смерти, устраивал бал. Склонившийся надо мной слушал со всем вниманием, повернув в сторону массивную голову, ни на миг не сводя с меня выпуклого карего глаза.

XXIV. Флайер

Солнечный свет в лицо.

Приподнявшись, попробовав сесть, я в самом деле сумел опереться на локоть. Со всех сторон вокруг мерцала, переливалась всевозможными красками – пурпуром, изумрудом, рубином, лазурью – невесть откуда взявшаяся сфера, а аурпигмент солнца, пронизывавший сей сказочный ореол клинком шпаги, бил мне прямо в глаза. Спустя еще миг он, заслоненный чем-то, угас, и тогда я смог разглядеть, что затмевало его великолепие. Надо мной возвышался купол пестрого шелкового шатра с откинутым входным пологом.

От входа ко мне шел всадник, правивший мамонтом. Как всегда, облаченный в шафрановые одежды, в руках он держал жезл из черного дерева, слишком легкий, чтобы служить оружием.

– Идешь на поправку, – отметил он.

– Охотно ответил бы «да», но боюсь не пережить этакого напряжения сил.

Собеседник улыбнулся шутке – мимолетно, одними губами.

– Уж тебе-то лучше всех прочих следовало бы знать: именно страдания, претерпеваемые нами в сей жизни, открывают возможности к свершению множества замечательных преступлений и восхитительных мерзостей в жизни следующей… Неужели тебе не хочется поскорей получить заслуженное?

Я отрицательно покачал головой и вновь опустился на ложе. От мягких подушек едва уловимо пахло мускусом.

– Оно и к лучшему, поскольку с этим придется еще подождать.

– Так говорит твой лекарь?

– Я сам себе лекарь и о тебе позаботился сам. Главной проблемой оказался шок… Несомненно, тебе он сейчас кажется недугом, присущим разве что женщинам преклонных лет, однако именно шок губит великое множество раненых. Если б все мои люди, погибшие по данной причине, остались в живых, я охотно смирился бы с гибелью тех, кто получил удар в сердце.

– А скажи, будучи собственным – и моим тоже – лекарем… ты правду говорил?

На сей раз собеседник улыбнулся гораздо шире:

– Я всегда говорю правду. Положение, видишь ли, обязывает говорить так много, что в неразберихе лжи проще простого запутаться. Однако пойми: обычная правда… то есть те незначительные, ординарные истины, о которых ведут речь крестьянские женки… не всеобъемлюща и не универсальна. Правда же окончательная, изрекать каковую я способен не больше, чем ты… эта правда очень, очень обманчива.

– Прежде чем лишиться сознания, я слышал, как ты назвался Автархом.

Собеседник мой, словно ребенок, звучно плюхнулся на кучу ковров со мной рядом.

– Назвался. И ни в коей мере не покривил душой. Ты поражен?

– Я был бы поражен куда сильнее, – ответил я, – если б не яркие воспоминания о встрече в Лазурном Доме.

(Под куполом шелкового шатра немедля возник призрачный образ того самого крыльца, плотно укрытого снегом, заглушавшим наши шаги. В то время как Автарх не сводил с меня синих глаз, рядом со мной, по щиколотку в снегу, вновь стоял Рох в такой же непривычной, не слишком ловко сидящей одежде, как у меня самого, а за дверьми превращалась в Теклу девица, не имевшая с Теклой ничего общего – совсем как я несколько позже превращался в Мешию, первого из людей. Кто может сказать наверное, сколь глубоко актер проникается духом изображаемой им персоны? Играя роль Фамильяра, я оставался самим собой, поскольку точно таким же был – или, по крайней мере, полагал себя – в жизни, однако в роли Мешии меня порой посещали мысли, ни за что не пришедшие бы на ум в любых иных обстоятельствах, равно чуждые и Севериану, и Текле, мысли о началах всего сущего, о заре нашего мира.)

– Я, если помнишь, ни разу не утверждал, будто являюсь Автархом и только Автархом.

– При встрече в Обители Абсолюта ты выглядел одним из придворных чиновников низшего ранга. Действительно, ничего подобного ты не утверждал, и, мало этого, я уже тогда понял, с кем имею дело. Но ведь те самые деньги доктору Талосу вручил тоже ты, верно?

– В этом я признался бы, не краснея. Да, так и есть. Сказать правду, я исправляю обязанности около полудюжины мелких придворных чиновников… и отчего бы нет? Имея полное право жаловать должности при дворе кому пожелаю, я волен жаловать их и себе самому. Приказы Автарха, видишь ли, инструмент зачастую слишком громоздкий. Ты, полагаю, тоже не стал бы вскрывать прыщ на носу огромным мечом для усекновения головы. Указу Автарха – свое время, письму третьего казначея – свое, а я – и тот и другой, и не только.

– А тот дом в Квартале Мучительных Страстей…

– Да, вдобавок я и преступник… совсем такой же, как ты.

Глупости нет границ. Говорят, будто даже пространство ограничено собственной кривизной, но глупость простирается вдаль за пределы самой бесконечности. Я, всю жизнь полагавший себя человеком если не слишком большого ума, то хотя бы рассудительным, с ходу усваивающим простые вещи, а во время странствий с Ионой и Доркас гордившийся собственной сметкой и прозорливостью, до сего времени ни разу не связывал положение Автарха на самой вершине пирамиды законной власти с его несомненной осведомленностью о том, что я проник в Обитель Абсолюта по поручению Водала. В этот момент я готов был вскочить и со всех ног броситься прочь из шатра, да только не мог: ноги сделались точно вода.

– И таковы мы все – все, кто обязан блюсти закон и порядок. Как полагаешь, обошлись бы братья по гильдии с тобой столь же сурово – агент мой докладывал, что многие настаивали на твоей смерти, – не опасаясь сами провиниться в чем-то подобном? Не понесший ужасной кары, ты представлял бы для них нешуточную опасность: ведь тогда любой из них в один прекрасный день мог бы поддаться схожим соблазнам. Судья либо тюремщик, не числящий за собой никаких преступлений, есть сущее чудовище, в одних случаях самочинно присваивающее право на всепрощение, позволительное для одного лишь Предвечного, в других же проявляющее убийственную строгость, непозволительную ни для кого.

Мой собеседник умолк, вздохнул и продолжил:

– Посему преступником стал и я. Однако преступления, связанные с кровопролитием, противоречат моей любви к людям, а воровство требует куда большей ловкости рук и сообразительности. Довольно долгое время провел я в сомнениях и раздумьях, но вот – думаю, как раз в год твоего рождения – отыскал свое истинное ремесло. Ремесло, удовлетворяющее кое-какие эмоциональные нужды, коих мне уже не удовлетворить иным способом… и позволяющее в полной мере применить к делу мое недюжинное – без преувеличений недюжинное – умение разбираться в людях. Благодаря ему я точно знаю, кому, когда и в каком размере всучить взятку, и, что самое важное, в каких случаях о взятке не может быть даже речи. Знаю, как внушить работающим на меня девицам искреннее желание продолжать сию карьеру и в то же время должное недовольство своей судьбой… Разумеется, все это – хайбиты, выращенные из клеток тел экзультанток, дабы продлять их юность путем переливания крови. У клиентов же я умею создавать впечатление, будто устраиваемые мною встречи есть нечто особое, уникальное, а вовсе не что-то среднее между сентиментальной любовной историей и случайным грешком. У тебя ведь создалось впечатление уникальности пережитого?