Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ), стр. 196

Доктор Талос, вернувшийся снизу, неспешно, с сарказмом захлопал в ладоши.

– Но ведь все эти машины им оставили вы? – спросил я.

В этот миг мне отчетливо вспомнилась выпотрошенная девушка, шевелящая губами, бормочущая что-то под стеклянным колпаком позади. Некогда это не взволновало бы палача Севериана ни в коей мере.

– Нет, – ответил Барбат. – Эти он сам отыскал или сконструировал. Как уже говорил Фамулим, он жаждет учиться, и мы заботимся о его учении, но сами ничему его не учим. Мы никого ничему не учим, а машины вам продаем лишь самые сложные, которых людям не повторить.

– Эти монстры, эти страшилища ради нас пальцем не шевельнут, – проворчал доктор Талос. – Ты их сам видел и знаешь, кто они таковы. Когда мой несчастный пациент в помрачении разума бросился к ним со сцены в садах Обители Абсолюта, они едва не пристрелили его из этих своих пистолетов.

Великан заерзал в огромном кресле:

– Не стоит, доктор. К чему притворяться? Притворное сочувствие тебе не идет. Валять перед ними дурака… – Огромные плечи Бальдандерса приподнялись кверху и опустились вновь. – Напрасно я тогда вспылил. Лучше б сдержался. Хорошо, что они согласились забыть обо всем.

– Ты сам знаешь: в ту ночь мы могли бы покончить с твоим создателем без труда, – ответил доктору Барбат. – Могли бы, однако всего лишь опалили его, дабы унять его буйство.

Тут мне и вспомнилось, как в лесу за садами Автарха, перед расставанием, великан назвал себя господином доктора. Не успев подумать, что делаю, я схватил доктора за руку. На ощупь его кожа оказалась такой же теплой, живой, как моя собственная – разве что необычайно сухой. Замешкавшийся, доктор Талос не сразу отдернул руку.

– Что ты за существо? – спросил я, а не дождавшись ответа, обратился к созданиям, назвавшимся Фамулимом и Барбатом: – Некогда, сьеры, знавал я человека лишь отчасти из человеческой плоти…

Вместо ответа оба устремили взгляды на великана, и я, пусть даже зная, что лица их – попросту маски, почувствовал, сколь сильна их настойчивость.

– Гомункул, – пророкотал Бальдандерс.

XXXIV. Маски

В тот же миг за окном хлынул дождь – холодный ливень, замолотивший по грубо отесанным серым камням замка миллионами ледяных кулачков. Усевшись, я стиснул между коленями «Терминус Эст», чтоб унять дрожь в ногах.

– Рассказывая о маленьком человеке, заплатившем за строительство этого замка, – изо всех сил сохраняя внешнее самообладание, сказал я, – островитяне, насколько я понимаю, говорили о докторе. Однако, по их рассказам, ты, «великан», появился после.

– Маленьким человеком был я. Это доктор появился после.

В проеме окна мелькнуло и тут же исчезло кошмарное, залитое дождем лицо еще одного какогена. Возможно, он о чем-то сообщил Оссипаго, хотя я не услышал ни звука.

– У роста, – не оборачиваясь, заговорил Оссипаго, – имеются свои недостатки, однако для ваших, местных видов процесс роста – единственный способ восстановления.

Доктор Талос пружиной взвился с кресла:

– Мы одолеем их! Он сам отдался в мои руки!

– Я… вынужден был, – сказал Бальдандерс. – Другого-то не имелось, вот и пришлось самому сотворить себе лекаря.

Лихорадочно приводя в порядок мысли, я перевел взгляд с одного на другого. Нет, никаких изменений во внешности или в манерах обоих мне обнаружить не удалось.

– Но ведь он бьет тебя, – напомнил я. – Я сам видел.

– Как-то раз я подслушал, как ты откровенничал с той маленькой женщиной. О том, что погубил другую женщину, которую любил… хотя и был ее рабом.

– Я, видишь ли, должен был поднять его с постели во что бы то ни стало, – пояснил доктор Талос. – Ему нужны физические упражнения, и это одна из моих забот. Слыхал я, будто у Автарха – чье здравие есть счастье подданных – в спальне имеется изохронон, дар другого автарха, из-за рубежей мира. Возможно, господина вот этих вот благородных, не знаю. Так вот, опасаясь кинжала в горло, он воспрещает кому-либо входить к нему, пока спит, и посему ночные стражи отсчитывает для него это устройство. Оно же и будит Автарха, когда наступает рассвет. А ведь, казалось бы, как он, владыка всего Содружества, может позволить, чтоб его сон тревожила простая машина? Да, Бальдандерс создал меня, нуждаясь в услугах врача, как он тебе и сказал. Ты, Севериан, знаком со мною не первый день… скажи, свойственен ли мне бесславный порок ложной скромности?

Я, вымученно улыбнувшись, покачал головой.

– Так знай же: все мои достоинства, какие ни есть, – отнюдь не моя заслуга. Бальдандерс весьма разумно наделил меня всем, чего не хватает ему самому, дабы я уравновешивал его недостатки. К примеру, мне совершенно неведома любовь к деньгам. Для пациента сия черта в личном враче просто бесценна. Вдобавок я верен друзьям, так как он – из них первый.

– И все же, – заметил я, – я уж который раз поражаюсь, как он не прикончил тебя до сих пор.

В комнате царил такой холод, что я поплотнее закутался в плащ, хоть и чувствовал, что все это обманчивое спокойствие продлится недолго.

– Ты должен знать, отчего я держу нрав в узде, – сказал великан, – так как видел меня потерявшим самообладание. Сидя напротив них, под их взглядами, будто медведь на цепи…

Доктор Талос коснулся его запястья. В этом жесте чувствовалось нечто женственное.

– Дело в его железах, Севериан. В эндокринной системе – особенно в щитовидке. Все это требует предельного внимания, иначе он начнет расти слишком быстро. Еще я должен присматривать, чтоб его кости не треснули под тяжестью тела, и за тысячей прочих вещей.

– Мозг, – пробасил великан. – Мозг – вот что самое скверное… и самое лучшее.

– Разве Коготь тебе не помог? – удивился я. – Если нет, быть может, в моих руках подействует. Мне в довольно короткий срок удалось добиться от него такого, чего Пелерины не добились за многие годы.

Видя, что на лице Бальдандерса не отразилось ни единого свидетельства понимания, доктор Талос пояснил:

– Он говорит о самоцвете, присланном рыбаками. Этот камень якобы обладает чудесными целительными свойствами.

Тут Оссипаго наконец-то повернулся к нам:

– Как интересно. Он у тебя здесь? Позволь взглянуть на него.

Встревоженный, доктор взглянул в сторону Бальдандерса и вновь устремил взгляд на бесстрастную маску, заменявшую какогену лицо.

– Полноте, ваши Милости, это же сущий пустяк. Всего лишь осколок корунда.

С тех самых пор, как я вошел в комнату, ни один из какогенов не сдвинулся с места более чем на кубит, но в этот момент Оссипаго вперевалку, слегка косолапя, засеменил к моему креслу. Должно быть, я, сам того не заметив, подался назад, так как он сказал:

– Тебе незачем опасаться меня, хоть мы и принесли твоим собратьям немало вреда. Мне хотелось бы подробнее узнать об этом Когте – что, по словам гомункула, представляет собой лишь образчик определенного минерала.

Услышав это, я всерьез испугался, как бы он со спутниками не забрал у Бальдандерса Коготь и не увез самоцвет с собой, в родной мир, невообразимо далекий от нашего, но рассудил, что для этого им придется заставить великана достать его, а в таком случае у меня появится возможность завладеть камнем – ведь другой-то вполне может и не представиться. Посему я рассказал Оссипаго обо всех чудесах, сотворенных Когтем с тех пор, как он попал ко мне в руки, – и об улане на древней дороге, и о людях-обезьянах, и о прочих проявлениях его силы, описанных мною выше. Слушая мой рассказ, великан мрачнел на глазах, а доктор, по-видимому, тревожился все сильней и сильней.

– Ну а теперь мы должны сами взглянуть на это чудо, – сказал Оссипаго, выслушав меня до конца. – Будь добр, принеси его.

Бальдандерс, поднявшись с кресла, побрел в противоположный угол. В сравнении с ним все его машины казались просто игрушками. Наконец, выдвинув ящик небольшого белого столика, он извлек изнутри самоцвет. Настолько тусклым я не видел Когтя еще никогда: в руках Бальдандерса он вполне мог сойти за осколок простого синего стекла.