Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ), стр. 1348

Я сказал, чтобы она взяла к себе Ио и Полоса, но она возразила:

– Аглаус сумеет защитить их куда лучше меня, а мой муж убьет меня, если обнаружит в моей комнате Аглауса.

Я ничего не стану писать о репетиции; все было довольно скучно, я не могу вспомнить ничего, что стоило бы записывать, разве что скажу, что руководила всем царица Горго.

После ужина мы собрались, как и накануне, ждать восхода луны. Мы стояли в молчании, как нас учили на репетиции; а когда кто-нибудь все же осмеливался заговорить, его сразу заставляли умолкнуть молодые спартанцы.

Тот раб, что стоял рядом со мною в темноте (жилистый, жуликоватого вида коротышка), раза два дотронулся до меня, словно желая уверить и себя, и меня, что все это не сон. Я слышал, как во время репетиции эти рабы разговаривали между собой, и знал, что они лучше всех бились на поле брани и были избраны своими соратниками.

Наконец взошла полная луна, и ее приветствовало низкое пение мужского хора. Нет на свете серебряного щита прекраснее, чем тот, что надет на руку Великой богини!

Едва смолкли мужские голоса, как послышался рев быков. Они выбежали рысцой – один черный и один пегий; каждого держали на цепи, продетой сквозь ноздри, двое сильных мужчин. Жрицы подбросили в огонь дров, и, когда пламя взметнулось в два раза выше человеческого роста, царь Леотихид зарезал обоих бычков, которые, умирая, преклонили перед богиней колена.

Царица Горго и Тизамен (это прорицатель Павсания) осмотрели жертвенных животных, и Горго провозглашала каждый обнаруженный ею знак богов громким чистым голосом.

После этого по очереди говорил каждый из архонтов, восхваляя Фемистокла. А когда он выступил с ответной речью, громко приветствуемый криками всех присутствующих, я случайно столкнулся с молодым спартанцем, который был помощником того жилистого раба. По-моему, спартанец даже не обратил внимания на мою невольную неловкость, но сам я почувствовал, что под плащом у него спрятан кинжал, и подумал еще, что его, должно быть, тоже предупредили заранее, как и меня.

Леотихид и Плейстарх возложили на голову Фемистокла венок, и наши ликующие голоса вознеслись к небесам. Вряд ли имеет смысл перечислять все дары, которые получил затем Фемистокл, – их было слишком много; но, по-моему, самый лучший подарок достался ему от принца: серебряная колесница, украшенная драгоценными камнями и запряженная той самой четверкой коней, на которых я дважды победил упряжку царицы. Это был последний из даров, и я увидел, как широко распахнулись глаза Фемистокла.

У человека всегда появляется особое выражение лица, когда он достигает высот, о которых даже не мечтал, – вот такое выражение было и у Фемистокла Афинского.

Что же касается меня, то на моей физиономии изумление было написано столь явно, что Гиппоклис даже шепнул мне:

– Что-нибудь случилось?

Я покачал головой и не сказал ему, что помню эту колесницу, что я ее уже где-то видел!

Руки моей коснулся Аглаус, и, когда я обернулся, он указал мне на чернокожего, стоявшего среди зрителей вместе с Ио и Полосом. Луна поднялась еще выше, и свет от священного очага заливал теперь всю площадь.

Я видел узел в руках чернокожего, который он всячески оберегал, стараясь ни в коем случае не коснуться им кого-то из молодых спартанцев.

Мы омылись в холодных водах Эврота, как делали это и во время репетиции, но на этот раз мы уже не надели свою старую одежду; наши помощники умастили нас благовонными маслами и облачили в новые белые одежды.

Когда с этим было покончено – а много времени это не заняло, – мы построились в двойную колонну, хотя и не без замешательства (несмотря на многочисленные тренировки). Мне очень хотелось скомандовать, точно на плацу, и я видел по лицам Гиппоклиса и других молодых спартанцев, что им хотелось того же, но все же мы молчали, и, возможно, колонна построилась как бы сама собой и довольно быстро именно потому, что мы сдержались.

Без сомнения, марш вокруг города должен был бы нас утомить. Не знаю, как остальные, но сам я почему-то не чувствовал ни малейшей усталости.

Возможно, боевой дух нам поднимали чистые голоса поющих женщин, изящные танцовщицы, все время менявшие фигуры танца, и торжественный вид храмов, где в неровном свете факелов нам улыбались резные лица богов. Наши голоса звонко вторили голосам женщин, прославляя каждого из богов по очереди.

Гораздо скорее, чем я ожидал, наша процессия подошла к финишу. Еще один храм – и мы оказались на берегу Эврота. Последний храм принадлежал богине Ортии – круг замкнулся. И я наконец принес в дар богине серебряную статуэтку, которую припас для меня Гиппоклис, и выбросил свой вонючий факел в реку. Те, кто еще не успел принести дары богам, тоже клали к ногам богини статуэтки, только из свинца. Моя же статуэтка изображала богиню крылатой; накинув на голову длинный шарф, она стояла перед своим священным деревом. И те из ее рабов, которых я мог разглядеть, были зверями лесными или крошечными воинами, вооруженными луками и пращами [345].

Павсаний собственноручно возложил мне на голову венок из цветов – в точности как мне и было обещано. Регент казался еще более сердечным, чем утром, обнял меня и дважды приказывал Гиппоклису следить, чтобы ничего плохого со мной не случилось во время грядущего пира. Каждый раз Гиппоклис заверял его, что ничего дурного и не случится. Мне показалось странным, что меня, взрослого мужчину, крупнее и (как мне кажется) сильнее многих, опекают, как ребенка. Я не мог оторваться от сверкавших глаз царицы Горго, однако в том и заключалась моя глупость, вызванная чрезвычайным возбуждением и значительностью момента, что, лишь когда на голову мне возложили венок, я понял, что глаза ее сверкают от слез.

Когда начался пир, Ио, чернокожий, Полос и Аглаус присоединились ко мне. Было очень много мяса и вина, фруктов и меда, медовых пирожков и всякого печенья – все, чего только может пожелать душа. Мы ели и пили вволю, а чернокожий даже прихватил с собой фиги, виноград и бурдюк отличного вина для Биттусилмы. К этому времени луна, ставшая красной, уже склонилась низко к западному краю неба. Половина или даже больше пирующих успели разойтись по домам – по крайней мере, мне так показалось. Я уже позабыл, о чем меня предупреждал чернокожий, сам он, возможно, тоже, хотя узелок, в котором были спрятаны наши мечи, лежал у его ног. Где-то неподалеку не менее сотни гончих гнали оленя, и их лай заглушил уже смолкавший гул пира.

Потом послышался вопль тоски и отчаяния – надеюсь, мне никогда в жизни больше не придется услышать такое! – и появился бегущий человек. Цветочный венок наполовину свалился у него с головы, а в руке он держал один из тех огромных ножей, какими пользовались жрицы во время жертвоприношения. Было уже очень темно, однако мне показалось, что человек этот весь в крови. Гиппоклис сразу вскочил, словно желая остановить его, и тут же получил удар в живот кривым ножом. Все это произошло так быстро, что я, точно завороженный, смотрел, как Гиппоклис мертвым сползает к моим ногам, стащив с моей головы праздничный венок.

Дюжина кинжалов сразу вонзилась в его убийцу; толпа сомкнулась вокруг нас, и я сразу потерял из виду чернокожего и остальных.

Потом мне показалось, что я целый век искал их, но так и не нашел.

Поняв, что уже занимается новый день, я, совершенно измученный и до конца так и не протрезвевший, решил вернуться в дом Киклоса. Несколько раз я здорово споткнулся, но упал лишь однажды, налетев на умирающего раба.

У него, как и у меня, тоже был венок из цветов, но сейчас он валялся в пыли на расстоянии вытянутой руки от упавшего. Хотя изо рта несчастного струилась кровь, он пытался мне что-то сказать – то ли просил прощения, то ли хотел о чем-то предупредить, а может, просто просил о помощи. О боги, с какой радостью я помог бы ему! Ведь я узнал его, вытащив беднягу из тени на лунный свет и пытаясь остановить кровь! Это был тот самый раб, который управлял четверкой серых коней, принадлежавших царице Горго. Я не сделал ему ничего дурного, но воспоминания о его последних минутах до сих пор не дают мне уснуть.