Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ), стр. 1198
– Дай же, не бойся. Поглядеть хочу.
Гимнура нехотя подал юноше нож. Взмах руки – и нож, закружившись в воздухе, с плеском ушел под воду посреди озерца.
– Ну а теперь ищи Лилию и вытаскивай ее на берег, – велел юноша. – Багор мой Сервал, кажется, обронил, и крюк наверняка затонул под собственной тяжестью, однако древко, ручаюсь, всплыло, встало в воде стоймя, так что отыщешь запросто.
– Девочка… мокр-рая, – пояснил черноперый.
Гимнура хотел было что-то сказать, возразить, но тут же и передумал.
– Э-э… я только сапоги сниму, ладно?
Юноша, взяв ружье на изготовку, отрицательно покачал головой.
– Нож… есть, – объявил черноперый, сам того не желая, однако ничуть не ошибся и после еще порадовался, что не промолчал.
– Ну да, в сапоге.
Кивнув, юноша улыбнулся. Запахи дождя и дыма горящего дерева радовали сердце, однако какие картины непременно воскресит в памяти сие сочетание запахов спустя многие годы, он пока даже не подозревал.
– В сапоге!
– Вот пускай там, в сапоге, и остается. Давай, Гимнура, иди. Достань ее.
Палец юноши лег на спусковой крючок.
– Живее.
Гимнура вошел в озерцо – по щиколотку, по колено, и, наконец, погрузился по пояс. Спустя полминуты он отыскал багор и поднял его повыше, показав юноше. Дождь к этому времени почти прекратился, однако небо по-прежнему хмурилось.
– Гимнура!
– Чего тебе?
В голосе Гимнуры слышались нотки обиды, однако на лице не отражалось никаких чувств.
– Конец крюка очень остр. Будь добр, постарайся не повредить ее тело.
Если Гимнура и кивнул, то лишь слегка, почти незаметно для глаз.
Как только тело Лилии улеглось на мокрые палые листья, юноша велел Гимнуре снова влезть в воду, прислонил пулевое ружье к стволу белолоза и укрыл Лилию собственной рубашкой. Ростом Лилия была вовсе не высока, так что рубашка, по счастью, прикрыла тело от темени до обнаженных чресл.
– Ну теперь-то на берег выйти можно? – спросил Гимнура, после того как юноша снова взял в руки пулевое ружье.
Юноша, промолчав, вновь задался вопросом, есть ли в патроннике заряд. Потянув на себя рукоять, он чуть приоткрыл затворный механизм, но разглядеть патрона (если таковой там имелся) в тусклом свете, забрезжившем на востоке, не смог. Выручили его кончики пальцев, нащупавшие патрон, и юноша вернул рукоять на место.
– Ладно, ладно, как хочешь, не пойду я за этим Сервалом, – заверил его Гимнура, робко шагнув в сторону догоравшего дерева.
– Я тут подумал: не хочешь ли ты рассказать мне обо всем этом, – спокойно, точно продолжая беседу о каких-нибудь пустяках, сказал юноша.
– О чем?
– Известно о чем. О надругательстве над Лилией и об ее убийстве.
На это Гимнура не ответил ни слова.
– Др-рянь человек! Сквер-рный! – благонравно объявил черноперый.
– Если Сервал не заговорит, суд тебя, надо полагать, оправдает, и это может стать главным доводом за то, чтоб покончить с тобой здесь, немедля. Повторюсь: может стать… точно пока не знаю.
– Это не я!
Голос Гимнуры дрогнул, и от этой дрожи сердце юноши возрадовалось, запело.
– Вас было четверо. Именно четверо, так как ни у Куницы, ни у Гуары не оказалось ни единой царапины на лице. Может, мне обо всем рассказать, а?
– Человек… говор-рить! – посоветовал черноперый.
– Ладно, расскажу сам. Сервал признался, что держал ее за ногу, пока другие насиловали. Ясное дело, еще кто-то придерживал другую ногу, а кто-то третий наверняка держал руки, иначе, как я уже говорил, без расцарапанных физиономий дело бы не обошлось. Куницу я разглядел прекрасно, благо сидел он перед горящей свечой, а Гуару в таверне еще того лучше. Ни царапин, ни синяков не оказалось ни у одного. Следовательно, вас было четверо. По меньшей мере четверо. Ну? Не желаешь продолжить?
– Нет, – отрезал Гимнура.
– Позволять тебе помолиться богам либо просить о пощаде я не намерен. Глупости все это. Но если признаешься, если расскажешь подробно, со всей откровенностью, что вы с нею проделали и, главное, зачем, хоть проживешь минут на пять дольше.
– Нет, – повторил Гимнура.
– Человек… говор-рить! – каркнул черноперый, на сей раз обращаясь к нему.
– Вдобавок, пока рассказываешь, сюда может прийти кто-нибудь, и, считай, ты спасен. Об этом тоже подумать стоит.
Гимнура надолго умолк – вероятно, вправду задумался.
– Тебе очень уж, просто смерть как хотелось помочь мне, а?
– Я ж тебе друг!
Юноша, пожав плечами, поднял пулевое ружье, сощурился, устремил взгляд вдоль ствола, к мушке, и с легким удивлением обнаружил, что уже может ее разглядеть.
– Не друг. Самое большее, знакомец. Явившийся ко мне рассказать, что Сервал похваляется насчет своих… ваших «подвигов». Да, Каракал поступил точно так же, однако ты знал куда больше, чем Каракал… или, во всяком случае, куда больше, чем рассказал он.
С этим юноша опустил ружье. Рано. Пока не время.
– Так я же ж рассказывал, что сам от Сервала слышал, – без особой уверенности возразил Гимнура.
– Др-рянь человек! Сквер-рный! – безапелляционно, торжественно объявил черноперый. – Стр-релять! Стр-релять!
– Сейчас, сейчас, – посулил ему юноша и вновь повернулся к Гимнуре: – Каракал, понимаешь ли, рассказал только о его похвальбе. Ты же сказал, что он называл имена Куницы с Гуарой, и даже знал, как они избавились от тела Лилии, и объяснил, где оно, с точностью, вполне достаточной, чтоб отыскать место – вот это озерцо. Дальше послушать желаешь?
Гимнура отрицательно покачал головой, и юноша с легким удивлением отметил, что стоит он (если, конечно, вправду стоит) по самые плечи в воде.
– Ну а я – даже очень. Я, понимаешь ли, выстроил и упорядочил все аргументы, чтоб после оправдать твое убийство перед самим собой, пусть даже уже прикончил Куницу с Гуарой. А может, я просто ищу резон, чтоб позволить тебе сбежать вслед за Сервалом. Ты же задумал под воду нырнуть, как только я приготовлюсь выстрелить, так?
Гимнура замотал головой.
– Ну да, разумеется, ни о чем таком ты и не помышлял! Ладно, вскоре проверим. На чем я остановился?
– Сказать… имя, – напомнил ему черноперый.
Тут Гимнуре, пусть ненадолго, всего лишь на миг, показалось, будто в воде, рядом с бревном, облюбованном птицей, стоит та самая девушка о множестве рук, которую он видел с юношей совсем недавно.
– С этим я уже закончил, – поразмыслив, ответил юноша. – Да, вот же. Заглянув в окно дома, где отыскал Куницу, я увидел внутри Златоглазку с братом, Саранчуком, и девушку Златоглазки, Маттиолу. Сидели они за столом, толковали о чем-то с Куницей, а может, резались в карты… неважно. Главное, в углу стояло пулевое ружье с трещиной вдоль цевья. Я рассудил, что хозяин ему – Златоглазка, и даже вообразил, как Златоглазка, выйдя наружу, пристрелит меня на месте. Нет, ничего подобного не случилось, но вскоре ты принес мне то самое, треснутое ружье, чтоб я застрелил Гуару.
– Я же тебе помочь хотел, так что ничего это не доказывает, – пробормотал Гимнура.
– А я и не говорю, будто способен что-либо доказать, – откликнулся юноша.
Говорил он спокойно, вполне рассудительно, однако его глаза полыхали огнем безумия.
– Но мне и не нужно ничего доказывать, верно? Зачем, если сам я все знаю и так?
Сощурившись, он вновь устремил взгляд вдоль ствола. К тому времени озерцо озарилось серым предутренним светом, над поверхностью воды зазмеились, потянулись к небу дымчатые, полупрозрачные щупальца тумана.
– Я ж другом тебе хотел стать, – упрямо повторил Гимнура.
– Нет. Тебе просто требовалось покончить со всей их троицей чужими руками, – возразил юноша, – и тут подвернулся я. Сервал принялся трепать языком, и, пусть даже не назвал ни тебя, ни Куницы с Гуарой, ты понял, сообразил, что братья Лилии выбьют из него и твое имя, и тогда тебе конец. Поэтому ты и назвал мне их всех, а также указал, где искать тело, и, таким образом, обеспечил себе то, что среди нас, крючкотворов, зовется «презумпцией невиновности». Где ты, к примеру, был, когда я заколол Куницу багром? За угол отошел, облегчиться?