Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ), стр. 1185
– Я вроде бы уже на пределе… Сдается мне, Прежние были куда сильнее и сообразительнее, чем мы. Так все вокруг говорят. И если они на нас непохожи, а ингуми, наоборот, очень похожи, выходит, Прежние запросто могли отличать их от своих. А если так, каким образом ингуми сумели причинить им столько зла? Как смогли выжать отсюда? Ты, отец, ответ знаешь?
– А отчего ингуми так похожи на нас? – спросил я.
– То есть отчего я считаю, что похожи? Ну так Джали точно похожа, а ты говоришь, что и остальные тоже. Берегись, мол, людей в старых домах и так далее… Вот были б у них хвосты или еще что-то этакое, мы бы по хвостам их запросто могли отличить.
– Нет, речь не о том, отчего ты так считаешь. Считаешь ты так, поскольку это верно. Отчего это верно?
Шкура озадаченно наморщил лоб.
– В Гаоне – прошу прощения, если упоминал о сем прежде, – охотники на барахтуров плетут из лозы их чучела, сверху обтягивают шкурой барахтура…
– Нет, об этом ты, кажется, не рассказывал.
– Стало быть, рассказал сейчас.
– Хочешь сказать, ингуми выглядят как мы, чтобы на нас охотиться?
Я отрицательно покачал головой.
– Я хочу сказать, что они добиваются сходства с нами, чтобы на нас охотиться. Вот ты говоришь, та пиявка в заводи над нашей мельницей казалась лягушкам рыбкой. Мальком.
– Ну да. По-моему, так и было.
– А что, если б она не умела плавать?
Шкура надолго умолк.
– А-а, вот ты о чем! – наконец вскричал он. – Они вправду становятся… делаются очень похожими на нас, только для этого нужны мы! Образец для подражания! Чему улыбаешься?
– Видишь ли, Шкура, я почти не надеялся подвести тебя так близко к ответу, не нарушая клятвы, которой не намерен нарушать ни за что. В Гаоне под моим началом оказалось два с лишним десятка ингуми. Мы воевали с поселением под названием Хань, и из них получились великолепные помощники – разведчики и убийцы. Их подвиги во вражеском тылу и составляли почти все чары, якобы насылаемые мной на противника. Но после, когда я, разжившись лодкой, оставил город и отправился вниз по реке, они пустились в погоню, дабы покончить со мной.
– Зачем?
– Из опасений, что я не сдержу клятвы, данной твоему брату. Он по секрету поведал мне нечто, по мнению ингуми, способное, сделавшись общеизвестным, причинить им неописуемый вред. Возможно, согласившись с тобой, я нарушу клятву, но сомневаюсь, что это…
– Др-рянь твар-рь!
– Да, Орев, да. Разумеется.
– Но если они хотели прикончить тебя, по-моему, тебе надо бы раскрыть их секрет всем и каждому.
– Чего ради? Во избежание угрозы для жизни?
Шкура кивнул.
– Нет уж, спасать жизнь ценой чести я не стану. Бывало, я жаждал смерти и даже сейчас не слишком боюсь умереть, а вот бесчестия себе не желал никогда. Ни разу.
– Хотел было сказать, что это не про Прежних, но такое чувство, будто все же про них, – с новым неспешным глубокомысленным кивком рассудил Шкура. – Будто ты как-нибудь, при случае, свяжешь концы с концами.
– Концы с концами, как ты выражаешься, я свяжу прямо сейчас. Разумеется, Прежние были много сильнее, много мудрее нас, тут ты, вне всяких сомнений, прав. Прав ты и в том, что ингуми стали похожими на нас не только с виду, но и в речи, и в мышлении, и в поведении, и все затем, чтоб пить нашу кровь. Конечно же, полного сходства с нами во всех отношениях им не достичь. Их ноги гораздо слабее наших, и эту слабость они порой выдают за старческое одряхление, как тот же патера Кетцаль. По-моему, о патере Кетцале мы с Крапивой при тебе упоминали не раз.
– Ясное дело.
– Этот патера Кетцаль добился такого сходства с престарелым авгуром, что сделался в Вироне главой Капитула. Дурачил всех вокруг тридцать, а то и сорок лет и, кабы его не подстрелили, дурачил бы нас по сию пору. Конечно, безукоризненным его человеческое обличье не назовешь, но, согласись, добился он многого.
– Похоже на то.
– Зная, что ингуми охотились на Соседей – на Прежних, как принято звать их среди нас, – весьма и весьма успешно, мы вправе предположить: притворяться Соседями они умели, по крайней мере, не хуже, чем нами, людьми. Вполне возможно, даже лучше. С этим ты тоже согласен?
Шкура отрицательно покачал головой:
– Не хуже – еще ладно, а лучше-то с чего вдруг?
– Представь себе, что делалось в этих двух круговоротах тысячи и тысячи лет назад. Прежний народ жил здесь, на Синем, ингуми обитали на Зеленом, охотились в тамошних джунглях на огромных зверей. Понимаешь, Шкура, Прежних они истребили под корень, уничтожили без остатка, или почти без остатка, отчего мы и зовем их Прежним народом. Но почему же они задолго до этого не извели зверье на Зеленом?
– Тогда им бы жрать стало нечего.
– Совершенно верно. Однако хватило бы им ума подумать об этом вовремя, не окажись под рукой людей? Образца для подражания?
– Понятно. То есть они и сами были просто неразумными тварями. Здоровенными летучими пиявками. Опять улыбаешься… а знаешь, приятно!
– Мне тоже. Со временем Прежние отыскали некие способы пересечь бездну, отделяющую Синий от Зеленого. Возможно, построили собственные посадочные шлюпки… по-моему, у них таковые имелись наверняка. Стоило им перелететь туда, ингуми тоже сделались могущественны, мудры – настолько могущественны и разумны, что истребили Прежний народ практически без остатка. Сильные стороны Прежних стали сильными сторонами их врагов, понимаешь? В отчаянии Прежние старались стать еще сильнее, умножать, умножать и умножать знания и весьма в этом преуспели, но собственные успехи обрекли их на гибель…
Тут мне живо вспомнились уподобившиеся зверям люди, которых нам показывали в Медвежьей Башне, из тех, кто предпочел отринуть человеческую природу, терзаемый отчаянием либо чувством вины. Наш омофаг, посаженный к ним в клетку, едва увидев их и сообразив, кто они таковы, принялся лихорадочно вспоминать человеческую речь.
– Отец?..
– Да, сынок?
– А не могут они, ингуми, и нас истребить подчистую?
– Разумеется, могут.
– Тогда надо было нам прикончить Джали.
Я покачал головой, гоня прочь воспоминания о клетках и едкой вони.
– Человечества это не спасет.
– Ну хоть на пользу пойдет!
– Не пойдет. Мало этого, пойдет только во вред. Не забывай, Шкура: ингуми очень быстро перенимают у нас все, любые наши черты. В Гаоне Джали была мне союзницей, а в том доме, на ферме, другом. Сражалась за меня, разила моих врагов, выведывала их секреты, чтоб передать мне при встрече в саду либо прошептать из-за окна моей спальни. Допустим, я подождал бы, пока она не повернется ко мне спиной, вытащил длинный острый клинок, коего при мне нет, и воткнул ей в спину…
– И жалко, что не воткнул!
– Нет, если б ты видел это своими глазами, то не жалел бы ничуть. Представь: эхо предсмертного вопля над безмолвными, безлюдными топями… у твоих ног корчится, бьется в судорогах, истекая кровью, безобразная, жуткая тварь, всего миг тому назад казавшаяся миловидной женщиной… Постарайся представить себе все это. Удается?
Шкура не ответил ни слова.
– Затем ты бьешь ее в затылок прикладом пулевого ружья, пытаясь избавить от мук. Парик ее падает с головы, и она поднимает на тебя взгляд, с мольбой в глазах просит о пощаде: сжалься, сжалься надо мной, Шкура, смилуйся, ради собственной матери! Смилуйся! Мы ведь были друзьями, и я охотно легла бы с тобой там, в Медвежьей Башне, если б ты только пришел ко мне! Это ведь правда, сам знаешь! Пощади мою жизнь, Шкура!
– Тр-реп – нет! – скомандовал Орев.
Однако я продолжал:
– Тогда ты бьешь снова, куда сильнее, приклад пулевого ружья разбивает беззубые десны, крошит клыки кровопийцы, вот только тебе никогда не удастся забыть ее взгляда, и мы с тобой – да-да, и я тоже – еще не раз увидим ее глаза в предрассветные ночные часы. Доживешь до моих лет – и то ее глаз не забудешь…
Шкура неохотно кивнул.
– А спустя еще сотню лет все ингуми, сколько ни есть их в сем круговороте, стали бы чуточку беспощаднее, кровожаднее, заносчивее – и все из-за того, что мы с тобой сотворили нынешним вечером. Помни: ингуми переймут от нас все. Пусть даже поневоле.