Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ), стр. 1119

Нет, ничего особенного не случилось, просто я надолго задумался, пытаясь припомнить кое-что, услышанное от патеры Щуки, читавшего вслух Хресмологическое Писание многие-многие годы тому назад. В том смысле, что люди, помещенные Пасом в наш круговорот, Круговорот Длинного Солнца, множились, пока не сравнялись числом с песчинками. Знаю, экземпляр Писания имеется у патеры Реморы. Патера Ремора, вероятнее всего, помнит эту цитату наизусть – пожалуй, его даже просить отыскать ее не пришлось бы… но как же горько, наверное, стараться прожить по книге, написанной для других времен и другого круговорота! Боги, которым он молится и приносит дары, так далеки…

И все же он – один из лучших, из немногих добрых людей во всем Новом Вироне. Хотя тут куда уместнее будет сказать «один из немногих оставшихся добрых людей». В самом деле, кто из нас со временем сделался хуже – мы, утратившие веру в его книгу, или он, сохраняющий твердость веры, не дожидаясь ни похвалы, ни наград? Мы. Вне всяких сомнений, мы. Быть добрым, порядочным безо всякой причины куда лучше, чем злым в силу сотни самых веских причин.

Вправду ли Всевеликий Пас мог предвидеть, что все это произойдет, вдохновляя одного из хресмодов начертать те несколько слов насчет песчинок? Вправду ли мог предречь загодя и затор в клоаке на Зеленом, и тела мертвых, вынесенные на волю едва не погубившим меня потоком? Во сне, привидевшемся мне нынче ночью, плавучие трупы махали мне руками, манили к себе, говорили все то же самое, что говорили при жизни, призывали меня купить мерку гвоздей, пару сапог, либо дешевое платье, либо пирог с мясом, благословляли во имя всевозможных богов, желали доброго утра, доброго дня… Вскоре мне сделалось ясно: умершие неспособны понять, что умерли, ведь осознать факт смерти под силу только живым, посему все эти мертвые и ведут себя в посмертии как в жизни. Еще я проникся уверенностью, что сам тоже мертв, только не осознаю этого, и именно потому – только потому – могу слышать умерших, могу видеть, как они движутся и говорят…

Однако позволь мне отвлечься от сновидений на пару-другую строк. Я много, много гадал насчет действий Соседа, освободившего меня, одарившего мечом (и, несомненно, чудесным огоньком) и давшего мне поручение. Зачем ему требовалось отворить сточную клоаку под Градом Ингуми? Что побудило поручить сие дело именно мне, а не кому-то другому? Отчего он не сделал этого сам?

И самое главное, отчего не позволил мне взять с собой Жилу?

Уверен, этот последний вопрос проще всех остальных. К определенному выводу я пришел еще до наступления ночи и с тех пор мнения не изменил. Ему хотелось, чтоб я, вернувшись в Град Ингуми, освободил всех, угодивших в неволю вместе со мной. Отпусти он со мною и Жилу, вдвоем мы с куда меньшей вероятностью решили бы вернуться за оставшимися, и более того, вернувшись, разделили бы их признательность поровну, а освободив пленников в одиночку, я становился единоличным их вожаком.

Возглавлять освобожденных мне не хотелось совсем, а во второй раз рисковать жизнью, возвращаясь в Град Ингуми, не хотелось еще сильнее. Посему я твердо и, как полагал, бесповоротно решил не возвращаться туда, не поддаваться на этакие подначки. Не переносит меня Жила уж сколько лет – вот и ладно, вот и прекрасно, и пусть освобождается сам, а не сумеет, так сдохнет. Что же до остальных, прилетевших с нами сюда на шлюпке Он-Держать-Огонь, меня их судьбы (за исключением Крайта, а Крайту ничто не грозило) не волновали ничуточки. Поразмыслив, я счел самым разумным бросить поиски с наступлением ночи и идти вниз по реке, пока усталость не свалит с ног, лишь бы уйти от Града Ингуми как можно дальше.

Между тем небо, на Зеленом почти всегда темное, потемнело сильнее прежнего, и сонное, ленивое безмолвие реки в окружении джунглей все чаще и чаще тревожил всевозможный шум. Отовсюду вокруг доносился плеск, фырканье зверей, пробудившихся от дневного сна и выходящих к берегу на водопой, а из-за реки (отнюдь не широкой) слышался хруст костей: очевидно, какой-то твари посчастливилось наткнуться на прибитый течением к берегу труп. Перед моим мысленным взором тут же возник слепец, сидящий на корточках у воды с человечьей рукой в зубах.

Содрогнувшись, я, как и решил, двинулся вниз по реке.

Однако в моем сегодняшнем сновидении этот момент так и не наступил. В промоине возле крутой излучины мне подвернулась под руку целая россыпь драгоценных камней, или, по крайней мере, гладких камешков, очень похожих на драгоценные, и я, надеявшийся отыскать там огонек, сунул в карман пару-другую, не удостоив остальные даже взгляда. Во сне эти камешки оказались настоящими самоцветами – крупными, не меньше куриного яйца каждый, сверкающими сотнями граней. Мало этого, напротив, там, где усиливавшееся течение размывало берег, я углядел в земле, среди корней, угловатые отесанные камни и осколки глиняных горшков, а сновидение превратило все это в странные механизмы и сверкающее оружие, в загадочные предметы немыслимой мощи.

– Всего дольку, сударь? Всего-то дольку? – дразнили, упрашивали меня мертвые малыши, подзуживаемые Сциллой…

По крайней мере, сейчас, по прошествии времени, я полагаю, что те странные машины с оружием существовали лишь в моем нынешнем сне, столь же мнимые, как и Сцилла, и говорящие мертвецы. Но, может статься, я видел их на самом деле, только обделил вниманием, не пожелав принять такими как есть, однако память заботливо сохранила увиденное и теперь подсовывает, казнит меня за небрежение… Интересно, какие клады, какие сокровища мы можем найти, раскапывая землю возле зданий наподобие хаотически обросшего пристройками особняка Инклито?

Нынче вечером, пока мы за ужином развлекали друг друга историями да сказками, я, к изрядному собственному удивлению и ужасу Фавы, открыл в себе способность погрузиться в ее рассказ, увидеть все ею описанное и даже более и вдобавок менять ход действия. (Кстати, не забыть бы описать все это здесь.) Ну а если в историях кроется куда большее, чем я полагал до сих пор, вполне возможно, то же самое справедливо и для сновидений. Не стану утверждать, будто в развалинах непременно найдутся сокровища, поскольку я видел сие во сне. Подобные утверждения неизменно зиждутся на безумии. Но ведь сокровища вполне могут там оказаться, как тот же меч, обнаружившийся в тайнике за бронзовой скрижалью (или, еще того лучше, как серебряный кубок, по-видимому, спрятанный где-то в разрушенном доме Соседей невдалеке от Гаона), а если так, выходит, я вполне могу отыскать что-либо ценное благодаря сну, верно?

Что ж, желанный гость ко мне пусть ненадолго, но заглянул. Вернее, не гость, а гостья – кухонная прислуга, полностью одетая, однако взлохмаченная, с неописуемо довольным выражением лица, присущим женщинам, всласть натешившимся любовными играми, остановившаяся на пороге и спросившая, не угодно ли мне чем-либо перекусить. Оставив вопрос без ответа, я поинтересовался, отчего она в столь поздний час на ногах.

Прислуга объяснила, что вынуждена вставать ни свет ни заря и помогать стряпухе с замешиванием квашни, иначе не видать нам за завтраком свежего хлеба, а мать хозяина, когда в доме гости, велит, чтоб был.

Я, заметив, что в таком случае со временем на сон у нее небогато, спросил, где же она спала. Вопрос угодил точно в яблочко. На это она, изрядно покраснев (щеки ее, куда круглее щек Моры, налились румянцем, прекрасно заметным даже в неярком свете свечи), ответила, что спала в кухне.

– И сейчас туда иду.

От вопроса «откуда?» я воздержался.

– Так что, если тебе, сударь… мастер Инканто, чего-нибудь хочется, вмиг принесу.

Я ответил, что ничего не желаю, и она убежала к себе. Вторая служанка, кстати, стройна и гораздо, гораздо привлекательнее на вид.

Пробовал снова уснуть, но… все тщетно. Кошмарная река в недрах памяти ждет, готовится броситься на меня, как только я сомкну веки, и ее мертвецы снова загомонят, осыпая меня мертвыми приветствиями, а ее мертвые детишки примутся наперебой молить меня о помощи… Нет, я вовсе не говорю, что мне снова привиделся этот сон. Привидеться он мне не мог, поскольку я не уснул, но вспомнился с весьма, весьма неприятной отчетливостью.