Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ), стр. 1099

полковник Терцо – офицер из СОЛЬДО.

Торда – горничная в хозяйстве ИНКЛИТО.

Тривигант – город, вмешавшийся в Виронскую революцию.

Турко – удачливый поклонник из давнего-давнего прошлого.

лейтенант Уайт – офицер наемников.

Уголо – крупный негоциант из БЛАНКО.

лейтенант Уоррен – офицер наемников.

Урбанита – соседка Воланты.

Ушуджаа – пассажир посадочной шлюпки, доставившей БИВНЯ на ЗЕЛЕНЫЙ.

ФАВА – гостья в доме ИНКЛИТО, подружка МОРЫ.

Фельксиопа – одна из богинь КРУГОВОРОТА ДЛИННОГО СОЛНЦА.

Хресмологическое Писание – священная книга, почитаемая в ВИРОНЕ.

лейтенант Цептер – офицер наемников.

Чаку – наемный боец из Гаона.

Чистик – вор, глава партии виронских поселенцев, отправившейся на ЗЕЛЕНЫЙ.

Шаук – мальчишка трех лет от роду, сын ЖИЛЫ.

патера ШЕЛК – кальд ВИРОНА в те дни, когда поселенцы отбывали на СИНИЙ; известен также как кальд ШЕЛК.

ШКУРА – один из сыновей-близнецов БИВНЯ.

патера Щука – виронский авгур преклонных лет, ныне покойный.

Эко – один из выбранных ИНКЛИТО гонцов.

остров ЯЩЕРИЦЫ (или просто ЯЩЕРИЦА) – остров к северу от НОВОГО ВИРОНА, где находится бумажная мельница БИВНЯ.

27-й день мобилизации

К дражайшему моему другу и советнику Инканто.

Ольмо пал. В этом не может быть никаких сомнений. Наши разведчики заметили над их главным лагерем знамя дюко, а сам я меньше двух часов тому назад видел убитого штурмовика в пурпуре и бордо. Выходит, драгуны лейб-гвардии уже здесь, а следом за ними подходят все остальные. Мы держимся как мужчины, однако тебе надо бы приготовиться к удару.

Знаю, припасы я из тебя выгрызал, что твой демон. Хватит. Забирай мулов Римандо вместе с погонщиками. Римандо тоже. Другой помощи для тебя у меня нет.

Совет. Я, сам знаешь, старался сберечь те фермы на севере. Мы с тобою, Инканто, делили мясо и соль. Послушай, им конец. Забирай все что сможешь и оставь их на милость судьбы. Эти седые бороды, женщины и мальчишки, для которых ты отыскал оружие, могут биться либо хоть делать вид, будто бьются, на стенах. Поведешь их на север, кавалерия дюко в полчаса покромсает твое войско в куски. Что б ни случилось, за ворота их не выпускай. Грози ружьями со стен, призывай к перемирию и соглашайся на любые условия, какие б Ригольо ни предложил.

Получишь весточку от Моры, напиши сразу же.

Если погибну, помоги матери, чем сумеешь. И Торде с Онорификой тоже. И не лей слез по своему неучтивому другу.

– Инклито.

Особенно Торде с матерью. Я.

I. Новое начало

Ну вот, у меня снова есть бумага, и чернил в этой крохотной склянке еще уйма. Кроме того, владелец лавки наверняка даст мне еще чернил, стоит только попросить. Удивительное дело: как много порой может значить десть писчей бумаги для человека, не так давно изготовлявшего ее многими кипами!

Поселение это обнесено стеной. Прежде я поселений, огражденных стеной целиком, не видел ни разу. Стена, правда, невысока – попадались мне куда выше, зато сплошная, замкнутая в кольцо, если не считать проемов там, где течет внутрь и наружу река.

По-моему, река эта – вовсе не та же самая, что у нас, на юге. Здешняя течет быстро, однако бесшумно, а может, я просто не слышу ее шума за шумом поселения. Вода в ней темна, отчего река с виду кажется суровой, сердитой.

Наша река, южная наша ленивица, постоянно улыбалась, а порой хохотала заливисто, в голос, сверкая над валунами белой пеной кружевных нижних юбок. В водах ее водились крокодилы, вернее, твари, прозванные среди нас крокодилами, – блестящие, вытянутые в длину изумрудные ящерицы о восьми лапах, с челюстями, точно капкан на крупного зверя. Нежившиеся под солнцем на берегах, они казались ленивыми, вялыми, словно сама Нади, однако их дважды раздвоенные синие языки мелькали, высовываясь из пастей и втягиваясь обратно, что твои язычки пламени. На мой взгляд, с крокодилами из Круговорота они если даже в родстве, то в очень дальнем, хотя, наверное, крокодилом вправе называться любой зверь схожей породы, подобно тому, как всякая птица зовется птицей…

Кстати о птицах: Орев по-прежнему со мной, восседает у меня на плече либо на верхушке посоха, где ему нравится даже больше.

Прежде чем мы добрались до поселения, я выстирал в местной реке одежду. Нескольких рыбок заметил, но крокодилов какой-либо разновидности – ни одного.

Посох мне вытесал встречный лесоруб. Имя его помню по сию пору: звали этого лесоруба Куджино. По-моему, человека доброжелательнее, дружелюбнее к незнакомцам я не встречал за всю жизнь. Вдобавок он оказался первым человеческим существом, встреченным мною на протяжении нескольких дней, и посему встрече с ним я был очень рад. Помог ему нагрузить осла, а после попросил позволения воспользоваться его топором, чтоб вырубить себе посох (воспользоваться азотом я, хотя ему сообщать об этом, конечно, не стал, уже пробовал, но азот, как ни осторожничай, крушил дерево в щепки).

Нет, об этом он не пожелал даже слышать. Кто разбирается в посохах, во всевозможных тростях да палках лучше любого другого? Он, Куджино! В деревне, если кому нужен посох, всякий идет к нему, и только к нему, так что посох он для меня вырубит сам. Сам, лично, выберет дерево и должным образом его подтешет.

– Все для тебя, как раз для тебя! Жердина, как высока, где за нее ухватиться. Все! Ну-ка, встань прямо!

Измерил он меня и взглядом, и ладонью, и, наконец, топором, так что теперь я знаю: росту во мне – два топора Куджино и еще обушок.

– Высок! Высок!

(На самом деле я вовсе не так уж высок, или, во всяком случае, выдающимся ростом вовсе не отличаюсь.)

Склонив голову влево, Куджино коснулся толстым мозолистым указательным пальцем уголка губ. Уверен, мой друг с юга не выглядел даже в десять раз менее внушительно, размышляя над планом сражения.

– Так! Ясно! – объявил он, хлопнув в ладоши, да с таким звуком, точно ударил доской о доску.

Привязав его ослика (так и оставшегося нагруженным, бедолагу), мы несколько углубились в лес и подошли к высокому дереву, обвитому ползучей лозой толще моего запястья. Пара мощных ударов топора разрубила ее стебель в двух местах, а третий рассек толстую ветку у верхушки отрубленной части.

– Здоровая-то какая лоза! – заметил Куджино с такой гордостью, точно сам ее вырастил. – Крепкая, как я сам.

С этим он, согнув руку в локте, продемонстрировал мне мускулы, действительно оказавшиеся весьма впечатляющими.

– Крепкая, но не жесткая…

Оторвав отрубленную часть лозы от ствола дерева (должно быть, благодарившего избавителя всей сердцевиной), он напряг силы и попробовал переломить ее о колено.

– Гнется, видал? Гнется, а не ломается. Прочнее не сыщешь!

Я рискнул заметить, что с виду посох ужасно велик.

– Так это ж еще не все!

Могучие пальцы Куджино очистили стебель от пористой, точно пробка, коры, и каких-то полминуты спустя у меня в руках оказался посох с загнутой под прямым углом верхушкой, доходящей мне до подбородка, почти прямой и вдобавок гладкий, словно стекло.

Он и сейчас со мной. Сам посох принадлежит мне, однако его изогнутым навершием владеет Орев, сию минуту пеняющий мне на невнимание, укоризненно бормоча над ухом:

– Р-рыбьи головы? Р-рыбьи головы?

В ответ я указываю на реку: рыбачь, дескать, сам. Он умеет, я знаю. Я, конечно, поесть тоже не против, но подкрепиться, если найду чем, успею и после затени. Сейчас лучи солнца, миновавшего половину пути к горизонту, падают наземь косо, освещение для письма – удобнее не придумать, а воздух здесь, у реки, свеж, прохладен, и движение его даже бризом не назовешь. То есть паруса не наполнит, однако чернила высушит замечательно. Что может быть лучше?