Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ), стр. 1074

Как я старался наказать себя и за это, и кое за что еще… но более не стараюсь. Довольно. Пускай меня карает Иносущий: считая, будто сами способны отмерить себе надлежащую кару, мы заблуждаемся, обманываем себя самих. Мне хотелось избавиться от чувства вины, а справедливо ли это? Виновен – стало быть, кайся, терзайся по мере содеянного. По заслугам.

Еще сильнее – гораздо сильнее – мне следовало бы устыдиться сношений с другими женщинами, в то время как я женат (до сих пор женат) на бедняжке Крапиве. С каким отвращением перечитывал я все это, насчет мыслей, витающих вокруг ее кровати!

С каким отвращением!

Всю нашу жизнь я был ей ложным возлюбленным, ложным другом… Мне бы молить ее о прощении, если представится случай. Если только представится случай… она ведь мне больше даже не снится.

Не довольно ли желчи? Нет, но остальное – потом, при подходящей оказии. Под настроение. Пока что давай перейдем к реке.

Вот так бы мне и назвать свою недопеченную книгу, да жаль, вовремя в голову не пришло. «Река»… такое название с равным успехом означало бы и великую реку Затени, ту самую реку, на берегах которой мы нашли Пахароку, и нашу куда как менее полноводную реку Нади. (Еще одну жену, искусительницу в вихрящихся юбках, быстроногую, с огнем в глазах, порой чувственную и порывистую, порой же волнующую томной леностью, по вечерам подобную золоту, полную крови и крокодилов.)

Как бы там ни было, во всем виноват я. Я и никто другой. Как обычно.

Я отрядил людей на работы, дабы укротить Малые Катаракты Нади. Во-первых, поскольку знал, что, сумев расширить торговлю с поселениями, расположенными ближе к морю, мы станем богаче, а во-вторых, поскольку у нас многие нуждались в работе, однако работа для них находилась только в сезон сбора урожая. Чтобы собрать на эту затею деньги, я обложил налогом купцов, приезжающих на наш рынок: столько-то с каждого человека и столько-то за каждую голову вьючного скота.

Еще я отрубил головы двум порученцам, собиравшим по моему поручению этот налог, но часть денег оставлявшим себе. Отрубил и, изрядно гордый собой, размышлял о «железной руке правосудия»… да, именно так, и этой самой «железной рукой» лишил жизни двух человек, подобно мне, проживших детские годы в Круговороте. Разумеется, казнил я их не собственными руками, нет, однако их умертвили по моему приказанию, а без оного оба жили бы себе дальше. Как еще это назвать? Приписать смерть обоих длинному, кривому клинку сабли моего палача, приведшему суровый приговор в исполнение? Интересно, как чувствует себя этот плечистый человек с каменным лицом, предавая смерти людей, не сделавших ему ничего дурного? Отсекая им руки? Надеюсь, не хуже, чем я. Надеюсь, куда как лучше. Не хотелось бы мне, чтоб он, ни в чем не повинный, чувствовал то же, что и я сам.

В отлучке я пробыл довольно долго. Интересно, ждут ли меня жены к себе нынче ночью? Что им сказать?

Работа пошла куда быстрее, чем я себе представлял. Наши люди копали, взрывами пороха из арсенала крушили скалы в щебенку, и вскоре пороги обогнула вторая Нади – помедленнее, подлиннее, поуже, мелковатая для любых судов, кроме маленьких лодок, однако об этом взяла на себя заботу сама река, с изрядной быстротой размывавшая и уносившая прочь красную глину. Разделенная надвое, Нади до сих пор быстра в обеих ипостасях, но быстрота течения новой отнюдь не мешает волам перетаскивать лодки в обход порогов. Набольший В Хане попросил нас пробить такой же канал в обход Катарактов, вверх по реке, чтоб лодки, добирающиеся до Гаона, могли дойти и до Ханя, но наши купцы, как и следовало ожидать, этому воспротивились.

Я тоже. Сопровождаемый Хари Мау, я сам выехал с землемерами осмотреть возможные маршруты, и всюду положение оказалось гораздо хуже: и склоны круче, и скал куда больше. Все согласились на том, что рытье канала займет долгое время, а в результате канал, возможно, окажется непригодным для лодок любой величины, поскольку тащить их придется вдоль многоступенчатой лестницы из крутых излучин. Так я и ответил Набольшему В Хане: во-первых, ему придется платить нашим работникам, а во-вторых, работы здесь не на год и не на два. Тогда он предложил прислать работников от себя, но предложение мы отвергли.

Как видишь, выше изображен все тот же, прежний узор. Означает ли он, что я намерен продолжать эту блажь? Несомненно. Знаю, Крапива всего этого не прочтет. Не прочтут этого и мои сыновья… вернее сказать, сыновья, оставленные мною на острове Ящерицы.

[Крапива прочла. Мы с Копытом тоже. – Шкура]

Не прочтут этого и мои сыновья, за исключением разве что Жилы. Ну и странное же это было дело – кстати, не забыть бы написать о сем поподробнее – идти в Пахароку, зная, что Жила опередил нас! Не мог ли он последовать за мною с Зеленого в Круговорот, а из Круговорота – обратно, сюда? Разумеется, нет… Однако жизнь порой складывается еще причудливее, а потому расставаться с надеждой я не спешу.

Приходил Бахар. Сообщил, что нас снова оттеснили назад, едва ли не к самому поселению. Работу пришлось прервать, но не настолько, чтоб вновь рисовать три круговорота. По крайней мере, я так думаю.

Человек он, этот Бахар, тощий, робкий. Каким образом такому досталось имя, означающее, что он толст? За разговором он то и дело ерошил пятерней всклокоченную бороду, закатывал глаза, всем видом показывая, что все пропало, что еще день-другой, и поселение падет, и нас, мужчин, перережут, точно козлов на бойне, а детей наших угонят в рабство, а над женами надругаются. По счастью, моя беззаботная трескотня его, кажется, несколько ободрила. Бедняга Бахар! Представь, каково живется человеку доброму, порядочному, однако постоянно ожидающему беды, а весь круговорот полагающему ворами и убийцами?

У меня есть жена из Ханя, если остальные еще не умертвили ее. Мы зовем ее Чота, и это имя (означающее «крошка») подходит ей как нельзя лучше.

Хотя, возможно, звать ее Крошкой чересчур жестоко.

Разговоры с Бахаром пробудили во мне нешуточный голод. При этакой худобе он кажется постоянно голодным. Сам я даже не помню, когда в последний раз так хотел есть.

Чанди явилась на звон колокольчика далеко не сразу. Наказывая ее леность, я распорядился, чтоб еду мне подала одна из других жен. А если б хоть немного подумал, сообразил бы, что Чанди боится просьбы убить меня – ведь Моти наверняка рассказала ей обо всем, мои жены вообще друг от дружки ничего не скрывают, а я, недотепа, об этом забыл. Однако нет худа без добра: по счастью, меня осенила неплохая идея. Наверное, дельные мысли время от времени приходят в голову каждому, даже мне. Правда, дома таковые куда чаще осеняли Крапиву и принадлежали ей все. Все, не считая выделки собственной бумаги.

(Однако идея делать бумагу действительно грандиозна.)

Еще она писала куда разборчивее, аккуратней, чем я, но терпеть не могла мыслить фразами и абзацами. Кабы нашу книгу писала только она, вся книга свелась бы к краткому обозрению происшедшего.

И эта тоже. Просто-таки слышу, как она сие подтверждает.

Итак, пищу – вино, рыбу, фрукты, овощи свежие и квашеные, пилав и тонкие лепешки, которые здесь подают к любой трапезе, круглые, плоские, желтоватые, словно ее лицо, – мне принесла Чота. Накрыв на стол, она осталась при мне прислуживать, и вскоре я понял, что она куда голоднее меня. Очевидно, остальные не давали ей есть либо затравили, зашпыняли так, что бедняжке сделалось не до еды.

Я велел ей сесть со мной рядом, нагреб в тарелку пилава – крохотных шариков теста, сваренных в кипятке, а затем смешанных с изюмом и дроблеными орехами, – и заставил ее съесть все. Вскоре она заговорила о доме, принялась умолять меня оставить ее здесь, при себе, и даже назвала свое настоящее имя… впрочем, его я уже позабыл. Означает оно особого рода напев, песнь, исполняемую в час затени.

Тогда я заговорил с ней о войне и сказал, что ханьцы, надеюсь, с радостью примут ее обратно, если Гаон падет. Однако она возразила: нет, прочие жены наверняка убьют ее в тот же миг, как услышат о моей смерти, а не убьют – собственные же сородичи отрежут ей груди.