Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ), стр. 1038

Склонившись к воде, чтоб попробовать ее на вкус, я заметил нечто громадное, встрепенувшееся в глубине озерца: казалось, у самого его дна, мерно покачиваясь, изгибаясь волнами, дрейфует к берегу обширное полотнище зеленой тины, оторванное от общей массы. Зачерпнув воду горстью, я поднес ладонь к губам и тут сообразил, что колышущаяся тина мчится ко мне.

Возможно, я крикнул Малышу «берегись» или еще что-нибудь в этом роде – не знаю, с уверенностью утверждать не могу. Помню только, что поспешно попятился прочь от воды, сорвал с плеча пулевое ружье и передернул затвор, досылая заряд в патронник.

Казалось, взвившаяся над водой тварь не прыгнула – стремительно полетела к нам, однако, стоило мне выстрелить, рухнула вниз и затонула на мелководье. Произошло все это так быстро, что в памяти запечатлелся лишь смутный образ: нечто громадное и в то же время плоское, черно-белое, с огромными желтыми глазами и немигающим взглядом.

Ясное дело, Малыш не на шутку перепугался. Щетина на его загривке поднялась торчком, отчего он сделался крайне похож на горбатый шипастый, будто репей, бочонок, походка, всегда отличавшаяся живостью, превратилась в танец на восьми лапах, а уж клыками он скрежетал без остановки. От озерца он пятился шаг за шажком, пока его бешено машущий из стороны в сторону хвост не хлестнул меня по коленям, однако остановился между мной и напугавшим нас обоих страшилищем. Да, сам я тоже здорово испугался, но, как бы ни уверял себя, будто испуган куда меньше Малыша, это он – он встал на мою защиту.

Шагая обратно к берегу моря, я, должно быть, раз сто оглядывался, но не увидел ничего примечательного. Поднявшись на гребень округлого взгорка (стоит перевалить его, он заслонит от нас воды жуткого озерца), я остановился и обернулся назад. Потрясающе яркие воспоминания об увиденном в тот момент не оставят меня даже за гранью смерти.

Громадная плоская тварь, в которую я стрелял (и к этому времени успел убедить себя, будто покончил с нею), поднималась над мелководьем – поначалу довольно робко, нависнув над берегом и тут же вновь скрывшись в воде. Однако спустя пару секунд она вновь поднялась из воды, выбралась на берег и с невероятной быстротой помчалась по мягкой зеленой тине, перебирая широкими кожистыми крыльями, как лапами, словно нетопырь. Черная сверху, белая снизу, странно плоская, о чем я уже упоминал, величиной она превосходила ковер в приемном зале Дворца Кальда. Как только она устремилась к нам, я выстрелил, судорожно дослал в патронник новый заряд, и тут чудовищное создание опрокинуло меня навзничь. На ощупь его крылья оказались не мягче рашпиля, однако окутали, захлестнули меня, точно флаги, и потянули к разинутой белогубой пасти.

Спас меня Малыш, бросившийся на исполинскую камбалу (или что это вообще могла быть за тварь) и распоровший клыками жесткую кожу одного из крыльев. Благодаря этому мне удалось, высвободив руку, выдернуть из ножен нож Жилы, и я принялся лихорадочно колоть «камбалу» – еще, еще и еще, пока она не сделалась скользкой от собственной крови.

Здесь мне очень хотелось бы написать, что я прикончил ее ножом Жилы, но на самом деле… нет, отчего она сдохла, так и осталось загадкой. Ружейная пуля – снаряд серьезный, настолько, что единственный выстрел (сам видел) чаще всего наповал убивает лошадь либо четверорога, а осмотрев труп твари из озерца, я обнаружил, что оба мои выстрела поразили ее не дальше ладони от головы. Вне всяких сомнений, урон оба попадания нанесли немалый, однако первая рана нисколько не помешала ей, едва оправившись от удара, броситься за нами в погоню.

Кроме этого, не стоит забывать и о стараниях Малыша. Ран, нанесенных им врагу в течение пяти-десяти секунд, наверняка хватило бы, чтобы прикончить с полдюжины человек.

И все же сердцем я верю, что точку в этом бою поставил именно длинный охотничий нож Жилы, что, лихорадочно вонзая его куда придется, мне удалось случайно поразить какой-нибудь жизненно важный орган. Повторюсь: я верю, что так оно и случилось, однако наверняка ничего утверждать не возьмусь.

После я пристально осмотрел нож и обнаружил, что, рубя сучья на дрова, несколько затупил лезвие, но не настолько, как опасался. Кстати, подробно я его до сих пор, кажется, не описывал и посему опишу здесь, сейчас. Клинок – ладонь с двумя пальцами в длину и два пальца в ширину, весьма толстый и прочный в обухе. Нож этот – с одним лезвием, не кинжал, – предназначенный для свежевания и разделывания дичи, выковал из цельной стальной плашки нововиронский кузнец, руководствуясь наброском, вычерченным моим сыном, Жилой. Уверен, во время работы за спиной Воркушки незримо стоял сам Гефест, меньший бог, считавшийся в Старом Вироне покровителем всех, работающих с огнем. Слышал я россказни о клинках лучше этого, но сам таких в руках не держал никогда.

Ну и натерпелся же я нынче страху! По настоянию храмовых жрецов, похоже, решивших, что крупное, немалой цены животное обеспечит знамения куда лучшие, чем овца либо козел, мне пришлось приносить в жертву богам слона. Увидев меня ожидающим у алтаря со священным мечом в руке, слон, очевидно, понял, что мы затеваем, вырвал из рук плачущего погонщика повод, затрубил, замахал хоботами, словно парой мускулистых бичей. Когда он бросился на меня, я замер не хуже каменной статуи, зная: стоит только шевельнуться, тут мне и конец. Прежде чем слона вновь привели в повиновение, он, сбив меня с ног, учинил множество разрушений, а я прослыл человеком сверхчеловеческой храбрости, но, оставшись один, затрясся, разрыдался, будто малый ребенок.

То же самое случилось со мной и после победы над тем морским дьяволом. Возможно, окажись рядом еще кто-либо из людей, я вел бы себя спокойнее, сдержаннее, но жизнь распорядилась иначе, и руки мои тряслись так неудержимо, что мне едва-едва удалось попасть ножом Жилы в ножны. Обыкновенно мы (во всяком случае, я-то уж точно) тешим себя уверенностью, будто собственные руки и ноги нас не подведут ни за что, но в таких случаях убеждаемся, как глубоко ошибались. Мои руки дрожали, колени утратили всю силу, а слезы, которые я никак не мог сморгнуть с глаз, всерьез угрожали смыть со щек кровь морского дьявола без остатка. Как ни пытался я шутить с Малышом, преуменьшая серьезность случившегося, зубы стучали так, что он решил, будто я зол на него, и долгое время держался от меня в стороне, плелся сзади, дабы на всякий случай, спокойствия ради, держать меня под присмотром.

Разумней всего было бы вернуться к озерцу и вымыться там. Однако эта мысль переполнила меня таким ужасом, что я поклялся вымыться в море, и потому, вернувшись с Малышом к шлюпу, предстал перед Взморник, дожидавшейся нас на борту, весь перемазанный кровью. По-моему, ее поведение в тот момент свидетельствует о недюжинной храбрости: другая бы при виде нас наверняка с истошным визгом прыгнула обратно в воду.

Сам я вполне готов был поверить, что страх и схватка с чудовищной рыбой-нетопырем повредили мой разум. Дабы увидеть ее моими глазами, нагую, если не считать золотых украшений да длинной, до пояса, мантии волос (местами также золотистых, местами же зеленоватых), представь себе для начала долгие дни и ночи посреди моря, а после двухчасовую прогулку по безликой, однообразной зеленой равнине, внушающей стойкое ощущение, будто во всем круговороте нет никого, ничего живого, кроме нас с Малышом!

VI. Взморник

Сегодня ко мне прибыли посланники из отдаленного поселения. Называется оно, насколько мне удалось понять, Скани. Трое его посланников – люди в возрасте, с сединой в бородах, представительные, серьезные, но отнюдь не лишенные чувства юмора – приехали верхом на мулах в сопровождении трех, если не четырех десятков пеших слуг при оружии. Как оказалось, они, услышав, что Шелк здесь, «правит Гаоном», пожелали пригласить меня править заодно и Скани.

Я объяснил, что, во-первых, никем здесь не управляю (так как в действительности являюсь для местных жителей не более чем советчиком и наставником), а во-вторых, не могу принять на себя ответственность разом за два поселения, отстоящие одно от другого так далеко.