Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ), стр. 1033

– С утра отчаливаем, – предупредил я Малыша. – Отбываем в плавание. Желаешь сойти на берег – сейчас самое время.

В ответ Малыш только хрюкнул и удалился к фордеку. В чем в чем, а в упрямстве он, думаю, мог бы посостязаться с самим Вейзером. Казалось, на его насупленной морде крупными буквами выведено: «Ну нет, дудки, без меня ты не уплывешь!»

Естественно, мне приходило в голову, что отплыть можно сразу же, тем самым вечером, однако я жутко устал, а ветра почти не чувствовалось, и вся эта затея, скорее всего, обернулась бы лишь кучей напрасных трудов…

А кроме того, могла бы самым коренным образом изменить ход событий, если б внезапно окрепший ветер позволил миновать Ящерицу в темноте.

Впрочем, как знать, как знать?

Час крайне поздний, но, по-моему, нынче ночью мне нужно написать еще хоть несколько строк, продолжить повествование, к которому я не прикасался вот уж три дня кряду, или забросить его вообще. Насколько ж, однако, странно, раскрыв его при свете лампы, читать, как я, вместо того чтоб уйти из Нового Вирона, улегся спать! Я ведь в то время был твердо уверен, что шлюпка из Пахароку улетит, как только будет готова к отлету, и, согласно обещанному, благополучно вернется в Круговорот, и что я улечу на ней, если только поспею вовремя… Во все это я верил, будто малый ребенок, а Мозг с прочими – казалось бы, взрослые люди, как и я сам, – сыграли роли детишек чуть старше, поднатчиков, подстрекателей, рисковавших гораздо меньшим.

Бури усиливаются. Сегодняшняя оказалась сквернее некуда, пусть даже к тому времени, как стрелки моих часов сошлись вместе, почти улеглась. Говорят, почти все наши финиковые пальмы погублены, и не хватать их нам будет ужасно. Не забыть бы выяснить, сколько лет саженцу нужно расти, прежде чем он начнет приносить урожай. Десять? Все двенадцать? Будем надеяться, не так долго. Окружающие – даже штурмовики из моей личной охраны – не на шутку встревожены. Сегодня вечером, пока снаружи бесновалась буря, я собрал некоторых вокруг себя и сказал вот что:

– Похоже, кое-кто из вас думает, будто ингуми, переправляющимся к нам через бездну во время конъюнкции, придется убраться восвояси, прежде чем она завершится. Не тут-то было! С чего бы, когда нас так много? Когда крови для них здесь – хоть отбавляй? Я вам скажу вот что: да, некоторые, застрявшие здесь на долгие годы, во время конъюнкции круговоротов уйдут, вернутся на Зеленый, чтобы оставить потомство, но большинство останется тут. Кто-нибудь сомневается?

Штурмовики, пристыженно опустив взгляды, не возразили ни словом.

– В прошлом году их – вы сами о том рассказывали – здесь шастало множество. В позапрошлом тоже. Вопрос: сейчас жизнь опаснее? Разумеется, нет! Да, к нам явятся новые, но мы будем настороже, будем ждать их, а они, куда менее опытные, не так уж для нас страшны. Кому из вас захочется спать на посту, когда изловят и заживо предадут земле на рыночной площади первого? Второго? Третьего? Надеюсь, никому. И по завершении конъюнкции – а она скоро кончится – расслабляться тоже не стоит.

Эти мужественные слова послужили генеральной репетицией множества речей, с которыми мне придется выступить на протяжении следующих двух-трех месяцев.

Не откопать ли все-таки одного из ингумированных посвежее, не отпустить ли, чтоб предостерег остальных, – вдруг да на пользу пойдет? Идея эта приходит в голову уже не впервые.

А ведь если бы яйца ингум вызревали в нашем климате, возможно, род людской ожидала бы скорая гибель! Как причудливо и жестоко шутит порой Природа… если, конечно, ингуми порождены ею…

Впрочем, кем же еще? Кем еще, если не природой Зеленого? Соседям создавать таких опасных тварей определенно было незачем.

Прошлой ночью я собирался продолжить рассказ, однако не сумел продвинуться вперед даже на толщину пальца. Непременно исправлю сию оплошность нынче же днем.

Отчалил я, как и замышлял, с ростенью. К немалому моему удивлению, в порт, проводить меня, да не просто так, а с двумя прощальными подарками в виде пары небольших, однако увесистых ящичков, пришел Мозг. Ветер дул с юго-востока, с самой благоприятной для меня стороны, и потому мы обменялись рукопожатием, Мозг обнял меня, назвал «сынком», а я отдал швартовы и поднял грот.

Подобно Мукор, подождавшей, пока я не отойду подальше, а стало быть, уже не смогу без труда отказаться от ее дара, прежде чем одарить меня Малышом, и Жиле, дождавшемся примерно того же самого, прежде чем швырнуть в лодку свой драгоценный нож, Мозг тоже подождал, прежде чем сделать мне третий, последний подарок. Подарок этот оказался его тростью, брошенной на дно шлюпа в подражание Жиле (о ноже я ему рассказал), стоило мне отойти подальше от пирса. Я заорал в ответ, благодаря его, и, кажется, даже залихватски повертел его подарком над головой, хотя сразу же невольно вспомнил о том, как Кровь одолжил Шелку трость с набалдашником в виде головы львицы.

Не напрасно ли я вспомнил об этом? Разумеется, дурных черт у Мозга хватает, и я нисколько не сомневаюсь, что он признается в этом первым. У Крови, сына майтеры Розы, как неизменно утверждал Шелк, также хватало добрых, достойных черт, и я опять-таки нисколько не сомневаюсь, что Шелк, не ошибавшийся почти никогда, не ошибался и насчет этого. Глава крупного предприятия – пусть даже преступного предприятия – не может быть скверным абсолютно во всем, иначе его пособники не станут ему доверять. Орхидея подписала врученный им документ не читая и приняла от него деньги на покупку того самого желтого дома, прекрасно зная, что он выжмет из нее и ее девиц все, что сумеет, но разорять, губить ее не станет.

Выточенную из какого-то тяжелого, едва ли не до черноты темного дерева трость Мозга (о которой мне следовало бы рассказать несколько раньше) украшало серебряное кольцо с его именем, поблескивавшее чуть ниже набалдашника. По-моему, расставаться с тростью Мозг не собирался до последней минуты, отчего и сам он, и его поступок понравились мне еще больше. Продемонстрировав Малышу, что теперь у меня есть чем стукнуть его как следует, я в шутку приказал ему поднять стаксель, но Малыш только смерил меня злобным взглядом. Пришлось мне поднимать стаксель самому, но вскоре после этого я не на шутку удивился, увидев его задумчиво теребящим фал.

Помнится, остров Ящерицы мы миновали вскоре после полудня: курс строго на север, ветер умеренный, с юг-тень-запада. Данное себе слово обойти его, не приближаясь, я сдержал, а вот обещание не глядеть на берег в надежде разглядеть там Крапиву или близнецов, как выяснилось, мало чего стоило. Проходя мимо, я не сводил с острова глаз, и даже поднялся на планширь, и помахал рукой, но все без толку, поскольку не смог разглядеть никого.

Заметил ли меня хоть кто-нибудь? На это определенно следует ответить «да». Жила, заметив наш шлюп, спустил на воду нашу старую лодку, на починку и переоснастку которой после моего отплытия, несомненно, потратил не один день. Увы, я ни его, ни ее не заметил, а ничто из сказанного им при расставании даже не намекало на возможность этакого поступка.

Прочие подарки Мозга оказались небольшим ящичком с серебряными украшениями для обмена и еще меньшим ящичком серебра в слитках. Оба я постарался спрятать как можно надежнее, дав себе слово не тратить их содержимого иначе как в крайнем случае. Пока я ищу Шелка (думалось мне), в Пахароку кто-нибудь присмотрит за моим шлюпом, а по возвращении мы с Шелком вернемся на нем обратно, в Новый Вирон, и серебро можно будет оставить себе за хлопоты либо, если потребуется, поделиться им с Шелком.

От остановок в попадающихся по пути портах Вейзер советовал воздержаться, однако в подобных советах я не нуждался ничуть. Остановка где-либо запросто могла стоить мне по меньшей мере целого дня, а то и двух, и даже трех, и я твердо решил плыть на север, пока припасы не подойдут к концу, после чего, завернув в ближайшее поселение, взять курс на запад. Замысел этот продержался лишь до того, как я миновал первое. Затем мне постоянно казалось, будто на борту чего-нибудь да не хватает (особенно пресной воды), или приходило в голову, что неплохо бы обзавестись еще чем-то полезным, и мы останавливались почти в каждом поселении, попадавшемся по дороге. Малыш мало-помалу проникался ко мне доверием, и вскоре свойственный гусам ночной образ жизни взял свое: днем он дремал, но с затенью просыпался и бодрствовал до утра, что оказалось весьма кстати даже в открытом море, вдали от портов. Ветер так ровно, надежно дул с запада либо юго-запада, что я обычно крепил румпель в нужном положении, предоставляя шлюпу идти вперед под стакселем и зарифленным гротом самому по себе, а каждую ночь, прежде чем улечься спать, наказывал Малышу в случае чего-либо необычного немедля будить меня. На это Малыш согласно покрякивал (совсем как Мозг), однако, насколько мне помнится, ни разу меня не разбудил. В скольких поселениях мы останавливались, за давностью времени вылетело из головы. По-моему, за полтора месяца плавания – этак в пяти, а может, в шести.