Последний довод Маранцано (СИ), стр. 25

— Платят мне, — сказал Маранцано и усмехнулся. — Эта цифра напугала их. Те, кто думают о деньгах, всегда боятся их отдавать. Но в этот раз отдадут, потому что альтернатива хуже.

— Какая альтернатива? — спросил Джозеф, хотя прекрасно понимал, о чем речь.

— Война, — сказал Маранцано. — А войны они не хотят. Никто не хочет — то, что творилось в Нью-Йорке, их напугало. А в особенности их напугала наша победа.

Бонанно подумал, что если кто-то и победил в войне, то это Лучано. Он убрал Массерию и поднялся до босса. А Маранцано чуть не убили, и он оказался в больнице. Получил пулю в голову и чудом выжил.

— Я дал им условия, — продолжил дон. — Жесткие, но ясные. Ясность всегда лучше неопределенности, даже если ее неприятно слышать. Так что они покорятся.

Это было разумно. Это был тот самый холодный и точный голос, который Бонанно знал, и которому верил. На секунду Джо почувствовал облегчение — может быть, все еще в порядке. Может быть, эти странные отступления по поводу Цезаря — это просто усталость от болезни? А мозги босса всех боссов все еще работают как надо. Но только вот Бонанно не совсем был согласен с ним.

— Лучано не покорится, — сказал он.

— Нет, — согласился Маранцано. — Не покорится. Он будет делать вид, говорить правильные слова и прилюдно соблюдать приличия. А сам будет строить против меня козни. Он уже строит их — я это чувствую. Он к тебе не приходил?

Джо чуть не подавился, но все-таки сказал:

— Нет. Ко мне не приходил.

— Хорошо. Я тебе верю, — только и сказал дон.

— А что мы будем с ним делать?

— Ждать, — сказал Маранцано. — Пока что только ждать. Именно поэтому я надавил на него по поводу профсоюза. Он ведь уже предложил той вдове деньги, и ему очень не понравится, если она продаст фабрики нам. Он сделает первый шаг за черту, тогда у меня будет повод. Никто не скажет, что я не прав. А так… Нельзя убивать босса без повода, это нарушение правил. А я устанавливаю правила, а не нарушаю их.

Машина остановилась около отеля.

— Джо, — сказал Маранцано.

— Слушаю, дон.

— У меня есть свой человек в Семье Рейна.

Бонанно посмотрел на него.

— Я не знал.

— Ты и не должен был знать, — сказал Маранцано. — До сих пор он просто смотрел и слушал, и этого было достаточно. Но скоро может понадобиться больше. Рейна слишком дружен с Лучано — тот спас ему жизнь. Он был посаженным отцом на его свадьбе — я сказал ему, что недоволен, а он ничего не ответил. И если придется выбирать, то он выберет Лучано, я в этом почти уверен.

— Почему почти?

— Потому что всегда есть вероятность, что он откажется, — сказал Маранцано. — Он сицилиец и чтит традиции, он не молодой. Это молодые всегда выбирают то, что кажется им правильным, а не то, что выгодно, — он чуть пожал плечами. — В любом случае, если Лучано что-то задумал, он попытается использовать Рейну. И этот человек даст нам знать.

— А кто он? — спросил Бонанно.

— Тебе не нужно этого знать, — сказал Маранцано. — Пока не нужно. Когда придет время — скажу.

Водитель вышел и открыл Маранцано дверь. Тот снова посмотрел на Бонанно и сказал:

— Сенат аплодировал ему, когда он вернулся из Галлии. Все аплодировали, — он сделал паузу и добавил. — Потому что видели силу. Люди всегда аплодируют силе, Джо. Всегда.

Он вышел из машины, Бонанно тоже, сам открыв себе дверь.

И они двинулись в отель вместе с охранниками, которые вышли из второй машины. Вошли в лифт, он поехал наверх. Маранцано стоял ровно и смотрел на двери, а Джо думал.

Думал о том, что человек, которого он только что слышал, был одновременно двумя разными людьми. Один был расчетливым боссом мафии, который умел правильно считывать ситуацию и понимал, что нужно делать. А другой находился где-то в Риме, среди легионов и сенаторов. И был там Цезарем, хотя история с ним давным-давно закончилась. И Бонанно прекрасно знал, чем она кончилась.

И эти двое жили в одном теле, переключаясь между друг другом. Иногда даже посередине фразы.

Лифт остановился, и они вышли на этаж.

— Отдохни, — сказал Маранцано. — Завтра рано утром мы вернемся в Нью-Йорк. У нас там очень много дел.

— Хорошо, дон, — сказал Бонанно.

Дон ушел в свой номер, возле его дверей встали двое охранников. Бонанно же спустился в ресторан, поел морепродуктов и выпил вина. Потом искупался в бассейне. А потом просто гулял по Бордуоку и смотрел на океан до самого вечера. И все это время думал.

В первую очередь уже не о переменах в Маранцано, а о том, что тот ему сказал. Про человека в Семье Рейна, имя которого он не назвал. Это означало только то, что он не доверял ему полностью.

А это Бонанно не понравилось. И ему оставалось только признать, что он сам боится своего дона. Мало ли, что он может удумать? Может ведь решить, что сам Бонанно — это такой же завербованный человек, как тот, который работал в чужой Семье. И что его завербовал, скажем, Лучано.

А вот Лучано совсем другой. Рациональный до мозга костей. Он босс сильнейшей Семьи, но при этом относится ко всем, как к равным. И это играло ему на руку.

Бонанно вернулся в отель, лег в кровать и, утомленный всеми этими мыслями, заснул.

Глава 11

Маранцано ушел, и зал задышал по-другому. Послышались разговоры со всех сторон, боссы снова стали кучковаться между собой. Все-таки новые правила, которые босс всех боссов установил, были сенсационными. Ага, конечно — сделать все, как было в старые времена на Сицилии. Только вот там вообще все было иначе, насколько мне подсказывала память Лаки. Потому что все решалось старой доброй дракой на ножах.

Интересно, что будет, если я предложу Маранцано сойтись со мной один на один на стилетах? Да скорее всего ничего хорошего — меня застрелит кто-нибудь из его людей, вот и все. Потому что сам этот Цезарь считает, что на него правила не распространяются.

Двери снова распахнулись, и официанты стали вкатывать в зал столики с едой и бутылками. Маранцано предусмотрел и это, и устроил нам что-то вроде фуршета, хотя сам на нем оставаться почему-то не пожелал. У меня, в общем-то, было предположение, почему: до конца еще не выздоровел, и в обществе ему держаться пока что тяжеловато, вот и ушел, чтобы не показывать слабость.

Ну либо просто чтобы показать, что мы ему не ровня. Но взялся он за нас, конечно, круто, в особенности за меня. Особенно если учесть, что отношения у нас были не просто плохими, мы с ним были откровенными врагами.

Впрочем, не все боссы остались. Сабелла и Магаддино тоже ушли вместе со своими консильери. Может быть, у них тоже встреча назначена, уже отдельная? Будут обсуждать, что и как прошло? Черт его знает, мне, в общем-то, в обществе этих кастелламмарцев находиться особенно и не хотелось, так что пусть валят, куда хотят.

Еда на столиках была так себе — не обед, только легкие закуски. Ну и выпивка, конечно же, имелась — вино, виски. Официанты разливали, кто-то подходил, брал что-то. Я тоже встал, чтобы не отрываться от остальных.

Взял фарфоровую тарелку, положил на нее несколько маленьких бутербродов-канапе, самых разных. Так получилось, что полную тарелку набрал. Получил и бокал вина, после чего отправился к Капоне, который так и сидел за столом и курил сигару. Он единственный остался сидеть.

Костелло встал чуть позади, так, чтобы слышать нас, но одновременно с этим убедиться, что никто следить за нами не станет.

Я поставил тарелку на стол, пододвинул Капоне, и проговорил:

— Угощайся, Аль.

Он усмехнулся, взял один из бутербродиков и отправил в рот. До шпажек и зубочисток пока еще никто не додумался, точнее они существовали, да только вот еще не стали устоявшейся нормой, так сказать, стандартным инструментом.

— Спасибо, — кивнул Капоне.

— Интересная была речь, да? — спросил я, решив, что пришло время поговорить о деле.

Посмотрел на Костелло — тот стоял чуть позади с бокалом, следя, чтобы к нам не подошел никто лишний. Впрочем, никто и не рискнет — наша с Капоне репутация говорила сама за себя.